Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни - Алекс Скай

— Всё равно останусь. Там старуха с корзинами увидит и скажет, что я струсил.

— Значит, гордость, — сказала Элина.

— Нет. Репутация.

— Уличная?

— Единственная, какая есть.

Элина не стала смеяться. Слишком хорошо поняла.

Она подошла к двери и закрыла её сама. Не резко. Просто так, как закрывают дверь дома, в котором решили провести ночь.

— Сначала осмотрим нижний этаж, — сказала она. — Потом найдём, где можно развести обычный огонь, если получится. Ночевать лучше всем вместе, в главном зале. Печь трогать не будем, пока не поймём, что это за свет.

— Прекрасно, — сказала Марта. — Первый разумный приказ за вечер.

— Второй, — возразил Тиш. — Первый был про булку.

Элина взяла с полки обломок старой деревянной ручки, обмотала его найденной у стойки тряпицей и попыталась зажечь от алого света печи. Тряпица не загорелась. Свет лишь скользнул по ней и исчез, будто печь с презрением отказалась работать факелом.

Марта хмыкнула.

— Гордая какая.

— Печь или тряпица? — спросил Тиш.

— Обе.

Пришлось идти почти на ощупь.

Золотистая линия на полу помогала. Она не освещала весь путь, но мягко выделяла опасные места: провалившуюся доску, торчащий гвоздь, накренившийся ящик. Когда Тиш случайно шагнул слишком близко к тёмной дыре у стены, доска под его ногой скрипнула так грозно, что мальчишка отскочил.

— Она меня предупредила, — прошептал он.

— Или обозвала, — сказала Марта. — У скрипов богатый язык.

Они нашли кухонную комнату за основным залом.

Там всё было старым, но не безнадёжным. Длинный стол стоял под пыльным окном. На крюках висели формы, потемневшие от времени. В углу лежали пустые корзины. Несколько полок перекосилось, но не упало. Под потолком сохли связки старых льняных лент, уже серых от пыли. В большом шкафу обнаружились полотна, потрёпанные, но целые. Марта достала одно, встряхнула, тут же закашлялась и сердито сказала:

— Первое правило новой жизни: всё, что не двигалось семь лет, сначала выбивается на улице, а потом уже считается полезным.

— Запомню, — сказала Элина.

Марта посмотрела на неё немного мягче.

— Вы правда не умеете?

— Что именно?

— Работать в пекарне.

Элина провела пальцами по краю стола.

— Я умею слушать тех, кто умеет.

Марта на мгновение замолчала.

Потом кивнула.

— Тогда шанс есть.

Тиш уже успел заглянуть в шкаф, под стол, в пустую корзину и за дверь, ведущую в кладовую.

— Тут ничего нет, — сообщил он. — То есть совсем. Даже мыши ушли с вещами.

— Мыши умнее некоторых бывших супруг, — сказала Марта и тут же осеклась. — Простите.

Элина подняла глаза.

— Не надо.

— Что не надо?

— Ходить вокруг Рейнара так, будто его имя — осколок стекла. Да, он был моим мужем. Да, сегодня он отрёкся от меня при дворе. Да, это больно. Но я не рассыплюсь от каждого упоминания.

Марта медленно сложила полотно.

— Хорошо. Тогда скажу прямо. Мужчина, который выталкивает женщину из дома в снег и не даёт ей карету, не стоит того, чтобы ради него молчали.

Тиш поднял палец.

— И плащ дал плохой.

— Вот, — поддержала Марта. — Даже ребёнок понял.

— Я не ребёнок.

— Конечно. Ты деловой голодный мужчина небольшого роста.

Тиш, кажется, решил, что это почти комплимент, и промолчал.

Элина хотела ответить, но в этот момент из кладовой донёсся шорох.

Не домовой скрип.

Не дыхание стен.

Человеческое движение.

Марта мгновенно схватила со стола тяжёлую деревянную скалку. Элина даже не успела удивиться, откуда та взялась в её руке, будто Марта рождалась уже с готовностью защищать кухню от любых врагов.

Тиш спрятался за Элину, но выглянул сбоку.

— Там кто-то есть.

— Я тоже заметила, — сказала Марта.

— Может, это добрая тень?

— Добрые тени не шуршат в кладовой.

Элина подошла к двери.

— Выходите, — произнесла она. — Мы не причиним вам вреда, если вы пришли без злого намерения.

Марта покосилась на неё.

— А если со злым?

— Тогда Марта уже держит скалку.

— Вот теперь мне нравится, как вы распоряжаетесь.

За дверью стало тихо.

Потом кто-то чихнул.

Совсем по-человечески. Тонко, испуганно.

Тиш нахмурился.

— Это не тень.

Элина медленно открыла кладовую.

Внутри, между пустыми полками и перевёрнутым ящиком, сидела девочка лет восьми или девяти. Маленькая, бледная от страха, в слишком тонком платьице и с тёмными волосами, обрезанными неровно, словно ножницами пользовались в спешке. Она прижимала к груди завёрнутый в ткань деревянный свисток и смотрела на Элину так, как смотрят не на человека, а на приговор.

— Не отдавайте меня, — сказала девочка.

Марта опустила скалку.

Тиш высунулся сильнее.

— А ты кто?

Девочка сжалась.

— Никто.

Элина присела перед ней так же, как недавно перед Тишем на площади. Не слишком близко. Не сверху.

— У “никто” тоже бывает имя.

Девочка молчала.

— Моё — Элина.

— Я знаю, — прошептала она. — Стены сказали.

Марта закрыла глаза.

— Мне очень не нравится, когда в доме дети говорят такие вещи спокойно.

Элина не отвела взгляда от девочки.

— А как зовут тебя?

Девочка колебалась. Потом едва слышно ответила:

— Лисса.

Имя было мягкое, как крошка свежего хлеба.

— Лисса, почему ты здесь?

— Я пряталась.

— От кого?

Девочка сразу посмотрела на дверь.

Тиш тоже.

Марта сжала скалку снова.

— От людей старосты, — сказала Лисса. — Они сказали, что если старая пекарня открылась, надо проверить, кто туда полез. А если найдут меня, отправят обратно.

— Куда обратно? — спросила Элина.

Лисса упрямо поджала губы.

Тиш вдруг тихо сказал:

— В дом у канатного двора. Там детей берут на работу за еду. Не всех бьют. Только тех, кто медленно бегает.

Марта резко повернулась к нему.

— Ты откуда знаешь?

Тиш пожал плечом.

— Город маленький, если ты маленький.

Элина почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.

Не яркая, не ослепляющая. Совсем другая. Такая, что делает голос спокойнее, а взгляд твёрже.

— В моей пекарне никто не будет забирать ребёнка силой, — сказала она.

Марта посмотрела на неё долгим взглядом.

— Уже ваша пекарня?

Элина поднялась.

— Да.

В стенах прошёл тихий шёпот.

На этот раз слова почти разобрались.

Хо-зяй-ка.

Лисса подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то большее, чем страх. Надежда пугала её сильнее