Опальная жена. Хозяйка Северных земель - Ирина Манаева

Когда рана очищена, я прикладываю ладонь поверх, не касаясь кожи напрямую, оставляя между нами около полутора сантиметров, и закрываю глаза.

Сила поднимается медленно, как тёплый источник подо льдом. Ашкай помогает удерживать поток, не давая ему вырваться и сжечь ткани.

Осторожно, — шепчет он. — Здесь много боли. Не рви.

Я слушаюсь.

Дар стелется по руке Эрвейна тонкой пеленой, проникая вглубь. Я чувствую, как тело сопротивляется: не мне, а самой возможности исцеления. Словно он слишком привык терпеть, чтобы верить в помощь.

— Прекрати мне мешать, — тихо прошу. — Хотя бы на пару минут.

Он недоверчиво смотрит на меня, насупив брови, но взгляд уже не такой колкий.

— Я делаю это ради тебя, — напоминаю, и спустя пару мгновений ощущаю, как заслон ушёл, и моя сила стягивает его плоть.

Защиту умеют ставить единицы. Она создана, чтобы охранять человека от любого воздействия, будь оно плохим или хорошим. Мама рассказывала о таких драконах, но никогда прежде я не встречалась с ними. И вот передо мной Эрвейн, который точно владеет подобной силой.

Чёрные края раны начинают светлеть. Сначала едва заметно, затем всё быстрее, будто кто-то стирает следы гнили. Жар уходит, сменяясь ровным, живым теплом. Теперь главное не прекращать, иначе всё придётся начинать заново. И что-то мне подсказывает, что с Эрвейном просто не будет.

Я веду силу вдоль сухожилий осторожно, слой за слоем, возвращая им гибкость. Там, где плоть уже начала отмирать, дар жжёт сильнее, и Эрвейн резко выдыхает, но не отдёргивает руку.

— Терпи, — шепчу, а Валар подносит ему небольшую фляжку, в которой, по всей видимости, не чай, а драконий янтарь.

— Держи, — вручает, и Эрвейн тут же отпивает несколько глотков, возвращая посуду обратно.

— Кажется, это тебе приносит удовольствие, — не удерживается от колкости.

— Тебе кажется, — пытаюсь быть спокойной, а он, наоборот, ищет точку моего кипения.

— Когда ты закончишь, гафа? — интересуется грубиян, и я нарочно поворачиваю заживление вспять.

— Чтоб тебя, — он одёргивает руку, по которой течёт кровь. — Что ты делаешь?

— Ты же назвал меня гафой, так чего хочешь? Я умею только наносить вред, — не выдерживаю, поднимаясь с места. — Прости, Валар, я всячески старалась, но не каждый достоин спасения. Пусть вы и выйдете все вместе в Ледяной Креп, но этот увалень, который не умеет говорить на человеческом языке, не доберётся до замка, потому что срок я ему даю в три дня. А теперь, если никто не возражает, мне бы хотелось отдохнуть, потому что проклятье, которое я навела на Эрвейна, отняло много сил.

Конечно, я лгу. Но уверена, теперь он хотя бы станет менять бояться.

Глава 11

Мать учила меня различать травы, готовить настойки и отвары, мази и крема, заживлять раны, искать очаги поражения. Но не причинению вреда кому бы то ни было.

— А если это наши враги, мама? — задавала я ей вопрос.

— И врагов мы должны лечить, Мейиораль, ибо цель любой эфы — спасение жизней. И нет в наших законах того, чья она должна быть.

Забираюсь на топчан, натягивая на себя одеяло. Замешательство Валара проходит, он не станет второй раз просить за Эрвейна, потому что уже просил. Каждый из присутствующих здесь осознаёт, что грубиян неправ. Все это понимают, кроме него.

— Что? — рычит он, поднимаясь с места. Кажется, тот факт, что я тронула рану, повлиял на болезненность. И по лицу Эрвейна видно, как он мучится.

— Тебе просто надо попросить прощения у лекаря, — говорит Рох.

— Ещё чего!

— Сладких снов всем, — говорю, отворачиваясь к Эрвейну спиной.

— Я бы на твоём месте…, - решает поучить его один из мужчин.

— Ты не на моём месте, Рох, так что заткнись!

— Я требую уважения к каждому из нас, Эрвейн. И пусть ты солнцерождённый, а мы всего лишь альты без магии, — слышится голос Валара, — это не даёт тебе права так себя вести. Здесь мы равны, и ты прекрасно это понимаешь. Выступаем завтра, пора спать.

Мужчины забираются на топчаны, кто-то расстилает тюфяк, а я всё жду просьбы о помощи. Но этот упрямец молчит, пока, наконец, когда уже погашен свет, говорит.

— Тарн с тобой, лечи давай.

Молчу, делая вид, что сплю.

— Лекарка!

— Нет.

— Что значит нет?

— Ты не умеешь просить.

Он рычит, но я ощущаю, что нужна ему.

— Пожалуйста, — еле выдавливает из себя, и я хитро улыбаюсь сама себе, а рядом слышны смешки остальных.

Ну что ж, хоть какие-то рычаги давления есть на этого нелюдима.

Снова зажигается световой шар, и я около Эрвейна. Закрываю глаза, собирая силу. Не всю, осторожно. Если влить слишком много, тело не выдержит. Эфов учили не торопиться: рана — не враг, а просьба о помощи.

Дар просыпается медленно тёплым, жгучим током. Он стекает по рукам, концентрируется в ладонях, и я веду его вдоль раны, как швея ведёт нить. Не рву, не заставляю, убеждаю плоть вспомнить себя цельной.

Эрвейн резко выдыхает.

— Чувствуешь холод? — задаю вопрос.

— Да.

— Это хорошо, — отвечаю, не открывая глаз. — Значит, болезнь уходит.

Остаётся лишь тонкий, розоватый след — будто память о боли, а не сама боль. Отнимаю руку только тогда, когда чувствую: дальше нельзя. Магия не любит жадности.

Отступаю на шаг, чувствуя слабость в коленях. Порой лечение отнимает много сил, если брать на себя часть болезни, что я сделала и теперь, потому что иначе ничего бы не вышло. Я перетащила столько, чтобы завтра уже быть в состоянии идти дальше, а теперь нужно отдыхать.

Эрвейн медленно разжимает пальцы, затем снова сжимает кулак. Без гримасы, без рывка, проверяет, насколько хорошо слушается его кисть. Поднимает на меня взгляд — внимательный, тяжёлый, но уже иной.

— Ты странная, — произносит он наконец, пока я устало размещаюсь на топчане.

— Это комплимент? — выдыхаю, пытаясь усмехнуться.

— Для Севера — да.

И я понимаю: с этого мгновения я для них уже не просто беглянка.

Эрвейн не говорит больше ни слова. Поднимается, как будто усталость навалилась разом, и молча направляется к очагу. Падает на соломенный тюфяк прямо у огня, не снимая с себя ничего. Свет гаснет. Проходит всего несколько мгновений, и по избе разносится низкий, уверенный храп. Такой, будто сам Север дышит через его грудь.

Зря ты его спасала, — недовольно шипит Ашкай. — Теперь он не даст тебе уснуть.

Остальные, кажется, давно привыкли не замечать подобных мелочей. А я морщусь. Сон у меня всегда был чутким, ещё с тех времён, когда любое шуршание могло