Не ругайся, адвокат - Ария Янтарь

Ария Янтарь

Не ругайся, адвокат

Пролог

Катя

Каково же это: жить с тем, кого терпеть не можешь? А я вот знаю. Но ничего, я испорчу ему жизнь, чтобы мёдом не казалась.

* * *

Я попыталась представить его руки на руле. Крупные руки, сбитые костяшки — такие же, как у меня. Он учил меня бить, когда мне было семь. Поставил свои ладони в перчатках перед моим лицом и сказал: «Бей сюда, мелкая, не бойся, не больно». Он всегда так говорил. «Не бойся, не больно». Врал, конечно. Но я верила.

Я стояла в коридоре больничной реанимации, и стены там были выкрашены бледно-зелёной краской, будто оттенок дохлой травы помогает пережить горе. Смешно. Под ногами был линолеум, затоптанный до матового блеска тысячами ног в уличной обуви, и каждая царапина на нём, каждый чёрный след от подошвы хранили чью-то потерю, чью-то истерику, но и чью-то радость.

Женщина в халате закончила говорить. Она смотрела на меня с той профессиональной жалостью, которую выдают после курсов повышения квалификации вместе с удостоверением.

— Можете попрощаться, — сказала она. — Тело ещё здесь.

Слово «тело» резануло по ушам. Не брат. Не Руслан. Не человек, который вчера вечером звонил мне и говорил: «Всё норм, сеструха, после гонок куплю чего-нибудь вкусного». Тело. Я покачала головой. Не потому что не хотела прощаться. Потому что не могла. Потому что если бы я зашла в ту комнату и увидела его — того, кто собирал меня в первый класс, пока мать была в запое; того, кто зашивал мне рассеченную бровь на кухонном столе, потому что скорая — это дорого; того, кто вставал между мной и отцовским ремнём, принимая удары на себя, — если бы я увидела его неподвижным, я бы не вышла оттуда. Или вышла, но тоже на каталке.

Врач понимающе кивнула. Они все понимают. Не впервые здесь такое происходит.

Я прислонилась спиной к стене. Холод пробирался сквозь тонкую кофту, и я чувствовала каждый кирпич за побелкой. Но мне не было холодно. Мне вообще ничего не чувствовалось. Идёшь, дышишь, моргаешь — а зачем? Смысл жизни резко оборвался, и я не знала, куда себя деть. Что теперь будет?

В коридор зашли тётя Вера и дядя Коля.

Я узнала её по шагам. Торопливым, с лёгким шарканьем правой ноги — точь-в-точь как у моей матери. Сестрички, блин. Тётя Вера — младшая. Трезвая, в отличие от мамы, которая уже два года как потеряла человеческий облик и живёт где-то с очередным собутыльником. Но трезвость не делала Веру лучше. Просто она выбрала другую форму бегства: мужика, который поднимал на неё руку по пятницам, и телевизор, который орал с утра до ночи.

— Катенька! — голос у неё высокий, с придыханием, как у актрисы в дешёвом сериале. Бесит это лицемерие. Она кинулась ко мне с распростёртыми руками, и от неё запахло пирожками с капустой. — Девочка моя, бедная...

Я позволила себя обнять. Потому что сопротивляться — это движение, а каждое движение сейчас требовало решения, а каждое решение — мысли, а каждая мысль возвращала меня к нему, к Руслану, к его лицу за секунду до... Я не хотела туда возвращаться. Поэтому я стояла смирно, как манекен. Её пухлые ладони гладили меня по спине, между лопатками.

— Вера, не надо её тискать, — раздался голос дяди Коли. Он стоял в двух шагах, заложив руки за спину. Широкий, краснолицый, с вечной одышкой, которая свистела в горле при каждом выдохе. Глаза маленькие, поросячьи, бегали по сторонам. Я знала этот взгляд. Он таким же смотрел на материну квартиру, когда та укатила в другой город к новому хахалю. И удалось ведь тогда прибрать квартирку. — Дай ребёнку воздух.

Тётя Вера отстранилась, но руки не убрала, а продолжала держать меня за плечи.

— Ты как, дочка? Сказали уже?

— Сказали.

— Царствие небесное Русланчику, — тётя перекрестилась мелко, губы зашевелились, отсчитывая молитву, в которую она сама не очень верила. — Молодой какой был, ах ты господи. И за что? За какие грехи?

Грехи? Брат бы самым святым в этой семейке! Если и отвечал он за какие-то грехи, так это за долги нашей матери. Дядя Коля невнятно что-то пробормотал, наверное, наигранную поддержку. Я посмотрела на его ботинки. Кожзаменители, стоптаны на внешнюю сторону, потому что у него плоскостопие. Он их каждую осень покупал на рынке, по акции. Руслан как-то подарил ему нормальные туфли на день рождения. Дядя Коля продал их через неделю.

Я отвела взгляд в сторону. На дверь в дальний коридор, где кто-то оставил синюю тряпку на батарее. На табличку «Кабинет заведующего отделением» — буквы выцвели, пластик потрескался. На свои руки. Костяшки были сбиты в кровь — ещё со вчерашней тренировки. Я даже не перевязала их. Зачем? Брат всегда говорил: «За собой смотри, дурында. Я не всегда же рядом буду». Кто же знал, что это так быстро осуществится…

— Кать, ты не переживай, — тётя Вера сжала мои пальцы, и я почувствовала, как её мягкая, влажная ладонь соприкоснулась с моими шрамами. — Мы тебя не бросим. Квартира Руслана, конечно… Прописка там твоя, никуда она не денется. А мы... мы присмотрим.

Дядя Коля подошёл ближе.

— Вера дело говорит. Куда ж ты одна-то? Семья должна быть рядом. Поживёшь у нас, хоть какая-то опора.

Опора. Я чуть не засмеялась ему в лицо. Опора — это когда Руслан тащил меня из школы на закорках, потому что я подвернула ногу на физре, а вызвать такси было не на что. Опора — это когда он в семнадцать лет пошёл на стройку, чтобы я не ходила в обносках. Опора — это когда он умер, потому что ему нужно было прокормить меня, поступить некуда, кроме как в гонщики.

А эти двое… Я могла выплюнуть им в лицо всё, что думаю. Про то, как тётя Вера на прошлом Новом году напилась и рыдала, что муж её бьёт, а Руслан сидел и слушал, а потом отвёз её домой и тихо сказал дяде Коле: «Ещё раз тронешь — я тебя по стенке размажу». Про то, как эти двое клянчили у брата то на ремонт, то на зубные протезы, то на летнюю резину, а сами тратили пенсию на игровые автоматы в подвале. Про то, что опора из них — как из говна пуля.

Но я