Не ругайся, адвокат - Ария Янтарь

Глава 1

Катя

Хоронить брата — это как стоять на краю собственной жизни и смотреть, как она осыпается вниз мелкими осколками. Ничего не изменить. Ничего не вернуть. Можно только стоять, вцепившись ногтями в ладони, и смотреть, как земля сыплется на крышку гроба, глухо ударяясь о дерево, и этот звук въедается в память навсегда.

Дождь не прекращался третьи сутки. Екатеринбургское небо нависло над кладбищем серой пеленой. Я стояла у края свежей могилы, и глина под ногами хлюпала, превращаясь в жидкую кашу. Туфли промокли насквозь, но я не чувствовала холода.

Гроб медленно опускали. Промёрзшая земля никак не хотела его принимать, и рабочие возились с верёвками, чертыхаясь вполголоса. Руслан заслужил всё самое лучшее, что есть в этом гребаном мире, а получил яму на Северном кладбище, горсть комьев мёрзлой глины и венок из пластиковых цветов, который уже через неделю выцветет и сломается.

Я не бросила ту горсть. Я сжимала её в руке так сильно, что ногти впились в ладонь, смешивая землю с кровью, потому что снова разбила костяшки вчера на тренировке. Тренер сказал: «Кать, ты себя не жалеешь. Так нельзя». А зачем себя жалеть? Тот, ради кого я согласна была бы осторожничать, лежит сейчас внизу. И ему уже всё равно. Ему больше никогда не будет больно, холодно, страшно.

Священник — молодой, с жидкой рыжеватой бородёнкой и красными от постоянного холода руками — бормотал что-то про царствие небесное и про то, что смерть есть обретение вечной жизни. Я слушала его голос, но слова не достигали сознания. Обретение чего? Покоя? У Руслана никогда не было покоя. Он гонял по ночам на своей убитой машине с пробитым глушителем, чтобы я могла есть нормальную еду, а не лапшу три раза в день. Он вставал в пять утра, тащился через весь город, чтобы отвезти меня на тренировку, потому что боялся — вдруг я одна не дойду, вдруг что-то случится. Он засыпал за рулём на светофорах и никогда не жаловался. Ни разу.

Я не верила в бога. Руслан тоже не верил. Но почему-то мы оба носили крестики. Он — потому что бабушка заставила перед смертью. Я — потому что он попросил. Сказал тогда, три года назад: «Надень, дурында, пусть будет. Хуже не сделает».

Людей на похоронах было мало — человек десять, не больше. Я пересчитала их механически, просто чтобы занять голову чем-то, чтобы не думать. Тётя Вера с дядей Колей — эти двое держались чуть в стороне, перешёптываясь и поглядывая на меня. Две соседки из общежития, где мы раньше жили, — пожилые бабки, которые вечно лезли не в своё дело, но хотя бы принесли с собой живые гвоздики. Тренер из моего зала — дядька лет сорока, битый жизнью, с разбитыми бровями и огромными ладонями, который молча постоял у гроба, покачал головой и отошёл в сторону. Пара ребят с автостоянки, где Руслан подрабатывал — молодые, хмурые, видно было, что им неловко и они не знают, куда деть руки. И всё.

У брата не было девушки — не успел. Не было близких друзей, потому что все его друзья остались в прошлом, когда он ушёл в гонки. Или он их отшил сам — не хотел, чтобы кто-то видел, как он выживает. Или они отшили его — перестали звонить, когда поняли, что денег взаймы он больше не даёт. Я не знала. Я знала только одного человека, который должен был стоять здесь, у этой могилы, плечом к плечу с нами. Лучший друг, мать его. Тот, о ком Руслан говорил с болью в голосе, когда был пьян. «Артур выбился в люди, — шептал он тогда, глядя в потолок нашей съёмной однушки. — А я так и остался. Ни туда, ни сюда».

Тот, кто не пришёл. Или ещё не пришёл? Я оглянулась на кладбищенские ворота — там было пусто. Только серый бетон и хлещущий по лужам дождь.

Тётя Вера подошла ко мне, когда священник закончил и люди начали потихоньку расходиться. Она вытирала сухие глаза мятым платочком и вздыхала так театрально, будто репетировала эту роль всю жизнь. Жалкое зрелище, слёз-то не было. Я заметила это сразу, потому что сама не могла заплакать и искала в других подтверждение, что это нормально — стоять у могилы брата с сухими глазами. Тётя Вера смотрела на меня, и в её взгляде читалась жалость, от которой хотелось блевать.

— Катенька, — начала она. — Мы тут с дядей Колей подумали. Квартира Руслана пустует. Ты же всё равно к нам переезжаешь, зачем добру пропадать? Покупатель есть, хороший, триста тысяч дают.

Сначала я не поняла. Слово «квартира» долетело до моего сознания с задержкой. Триста тысяч. Она сказала триста тысяч. Прямо здесь. Прямо сейчас. Над свежей могилой.

— Что? — переспросила я неуверенным голосом. А вдруг послышалось? Не могут же они быть настолько наглыми и бессовестными.

— Квартира, говорю, — тётя Вера не заметила моего тона — или сделала вид, что не заметила. — Руслана. Трёшка, хоть и в хрущёвке, но район нормальный, Транспорт ходит. Мы её продадим, а деньги поделим. Тебе, конечно, часть отойдёт. Мы ж не жадные, мы по-родственному.

Не послышалось. Она улыбалась, стоя в трёх шагах от могилы. Тело ещё не остыло… И она улыбалась. Она обсуждала недвижимость. Здесь… Жар подступил к вискам. Я чувствовала, как недовольство и прочие эмоции нахлынули сразу вместе. Так резко, что я просто не могла это подавить.

— Ты, гнида, серьёзно? — сказала я тихо. Голос не дрожал, только внутри поднималась та самая волна, которую я ждала несколько дней. — Ты сейчас, блин, серьёзно? Прямо здесь? Прямо сейчас?

— Катя, не выражайся, — тётя Вера сделала шаг назад, будто я могла ударить. А я могла. Очень могла. — Мы по-хорошему, мы заботимся…

— Заботитесь?! — я повысила голос, и он разнёсся по пустынному кладбищу, ударившись о памятники. Люди обернулись. Тренер замер у входа, соседки зашептались. — Ты пришла на похороны моего брата, чтобы обсудить продажу его квартиры? Ты вообще человек?

Дядя Коля, который до этого курил в стороне, загасил окурок о ближайший памятник и тяжёлой поступью направился к нам. Лицо у него было красное, налитое кровью, маленькие глазки сошлись к переносице.

— Ты, соплячка, поаккуратнее с тётей разговаривай, — сказал он. — Мы заботимся о тебе, а ты…

— А вы заботитесь о квартире, — перебила я, не дав ему договорить. — О квартире, в которой Руслан жил. В которой он спал. В которой он ел свой чёрствый хлеб и считал копейки,