Ассистент Дьявола - Валентина Зайцева

Я осторожно взяла три заполненных противня с разноцветными пирожными и поставила их в предварительно разогретую духовку, мысленно думая про себя, что съедобными в итоге окажутся только два из них.

Михаил Сергеевич сосредоточенно смотрел, как его творение отправляется в горячую печь, и выглядел при этом даже немного по-детски гордым.

Я неожиданно почувствовала себя почти так же, как когда впервые отводила свою Машеньку в детский сад. Мне даже пришлось физически сдержать внезапный порыв подойти поближе, дружески похлопать могучего начальника по широкой спине и искренне сказать: «Молодец, отлично справились».

Его обычная вечно хмурая манера держаться куда-то бесследно исчезла, он непринуждённо облокотился широкой спиной о кухонную стойку. Михаил Сергеевич казался по-настоящему расслабленным, спокойно наблюдая за тем, как мы вдвоём с Машей готовим цветную глазурь для будущих пирожных.

— Мамуля? — неожиданно позвала Маша, удобно сидевшая на краю столешницы.

Я отложила вымытую тарелку на сушилку и повернулась к ребёнку.

— Так ты шесть лет назад лежала в больнице целых два дня? — с любопытством спросила она, болтая ножками. — Ты там рожала совсем маленькую меня?

Я с трудом кивнула, сглатывая внезапный комок:

— Да, детка. Хотя я уже пролежала там целых два долгих дня, прежде чем ты наконец решилась появиться на свет.

— А почему так долго получилось? — искренне нахмурилась она.

— Потому что ты никак упорно не хотела покидать мой тёплый животик, — с натянутой улыбкой терпеливо объяснила я. — Ты там играла в прятки и заставила меня очень долго ждать-ждать-ждать, чтобы я наконец смогла с тобой встретиться.

На её милом лице расцвела довольная улыбка, прежде чем она ловко спрыгнула со стола и радостно объявила на всю кухню:

— Тогда я пойду поиграю со своими куклами и буду у них принимать роды!

У меня заметно округлились глаза, пока я молча смотрела, как моя дочь весело упрыгивает в свою комнату.

Единственный в мире взгляд, от которого моё тело будто насквозь пронизывало ледяным электрическим разрядом, неотступно преследовал меня по всей тесной кухне. Волосы на затылке буквально вставали дыбом от этого неотрывного, интенсивного изучения моей спины.

— Может быть, теперь Вы посмотрите на что-нибудь другое? — раздражённо бросила я ему через плечо.

Он не сдвинулся с места, упрямо продолжая стоять, облокотившись о стойку, и невозмутимо наблюдать только за мной.

Я решительно прекратила мыть посуду и обернулась всем корпусом, чтобы строго отчитать его:

— Хватит уже на меня так пристально смотреть, Михаил Сергеевич.

— Нет, не хватит, — коротко пробурчал он в ответ, даже не моргнув.

Из моих сжатых губ вырвался раздражённый вздох, и я поспешно напомнила себе, что душить собственного начальника в день, когда он купил моей любимой дочери целую настоящую планету, точно не стоит.

Михаил Сергеевич внезапно сделал один большой решительный шаг, мгновенно оказавшись совсем рядом со мной. Его крупное мускулистое тело и внушительный высокий рост полностью заслонили от меня всё остальное пространство, и я в очередной раз подумала, как, чёрт возьми, он вообще умудряется вписаться в мою крошечную кухню.

— Почему Вы рожали Машу так долго и с осложнениями? — напряжённо потребовал он ответа, его голос заметно понизился и стал ещё более хриплым.

Чувство, которое я упорно подавляла долгие годы, снова всплыло наружу из глубины. Эмоции, тщательно похороненные где-то в глубине души, оказались резко вытащены на яркий свет.

— С её рождением было очень много разных осложнений, — я никак не могла проглотить твёрдый комок в горле, поэтому слова с трудом вышли тихим шёпотом. — У неё была туго обвита пуповина вокруг шеи, и она родилась гораздо меньше обычного здорового младенца.

Мышца на скуле Михаила Сергеевича резко дёрнулась, и я готова была поклясться, что у него даже нервно дёрнулся левый глаз.

— Со мной в тот страшный момент вообще никого не было рядом, потому что я родила намного раньше положенного срока, — продолжала я, чувствуя острую потребность наконец выговориться. — Мои родители были далеко, в пяти часах езды от Москвы, а я прекрасно знала, что они постоянно заняты своим небольшим магазином, и я.… и я...

Я внезапно замолчала, позволив глазам остановиться на мускулистой груди начальника, вместо того чтобы встречать его слишком напряжённый взгляд.

Одна из его ладоней медленно поднялась к моему разгорячённому лицу. Пальцы лишь слегка, почти невесомо коснулись щеки, когда он бережно убрал выбившуюся прядь волос, упавшую на лицо, за ухо.

Я закрыла глаза, часто моргнула, отчаянно отгоняя предательские слёзы, и снова заговорила дрожащим голосом:

— Я хорошо помню, как пролежала в больнице так мучительно долго и совершенно не знала, будет ли в итоге с моим ребёнком всё нормально.

Его тёплая рука продолжала оставаться у моего лица, пока он наконец не позволил своей широкой ладони полностью прикоснуться к моей щеке.

Его прикосновение было таким неожиданно мягким и таким полным искренней заботы, что я почти забыла на мгновение, кто он такой на самом деле.

Михаил Сергеевич Громов совершенно не умел быть мягким с людьми, и он практически ни о ком не заботился по-настоящему.

— Со мной рядом в тот момент не было никого, кто бы мог сказать тогда, что с ней в итоге всё обязательно будет хорошо, — я с трудом встретилась с ним взглядом, вспоминая ту острую боль, которая до сих пор иногда приходила в ночных кошмарах. — Некому было сказать, что и со мной тоже всё будет нормально.

Я всегда была сверхопекающей с родной дочерью, но только потому, что однажды чуть не потеряла её навсегда. Я даже не могла спокойно думать о том, что ей может быть больно или плохо, потому что одна эта мысль мгновенно заставляла меня чувствовать, будто я сама умираю.

— Мне было так невыносимо одиноко, — горло нестерпимо горело, а зрение быстро затуманивалось. — Мне было так страшно за неё.

Михаил Сергеевич резко слегка откинул голову назад и плотно закрыл глаза. Его мощная, широкая грудь заметно поднималась и опускалась на глубоких вдохах и тяжёлых выдохах.

У него определённо дёрнулся глаз. Я заметила это — едва уловимое подёргивание, которое выдавало его внутреннее напряжение. Его хватка на моём лице стала сильнее, отчаяннее, пальцы слегка дрожали.

Он касался меня, а я позволяла ему. Впервые за всё время нашего знакомства я не отстранялась.