Хрупкое завтра - Татьяна Михайловна Тронина

Мир словно перевернется тогда, и маятник качнется в другую сторону. Если в двадцатом веке мало кого выпускали из страны, в двадцать первом веке мало кого захотят впустить к себе со стороны.

И если в конце двадцатого века юмористы с эстрады смеялись над теми правилами, «экзаменами» и прочими испытаниями, через которые были обязаны пройти все командировочные и туристы из СССР, желающие пересечь границу, то в двадцать первом веке на форумах в Сети будут обсуждать уже сами, каких правил стоит придерживаться за рубежом, чего опасаться и какие тонкости чужой жизни надо знать и учитывать во время поездки.

…Итак, почему же угонщики, друзья Артура, не захотели воспользоваться вполне легальными способами покинуть страну? Да, карьера высокопоставленных родителей эмигрировавших «детей» пострадала бы при этом, но зато никто не погиб бы.

Зачем же им понадобилось угонять самолет? К чему вообще такой риск?

В конце статьи я увидела ответ на свой вопрос – почему мои вчерашние знакомые решились именно на угон. И этот ответ меня ошеломил.

Я некоторое время лежала на кровати без сил. Затем вскочила, убрала планшет на полку. Меня немного трясло. Наверное, я смогу остановить преступников?

Нет, не так. Я должна это сделать. Спасти пассажиров, и летчиков, и, конечно, Надю.

«А ведь это друзья Артура, – опять подумала я о вчерашних знакомых. – Причем друзья детства! То есть и дурочка Тинка, и Роберт, и Ося, и мерзкий Гога – они Артуру как родные, считай. А Гога-то, Гога! Он, оказывается, главарь в этой шайке-лейке!»

Я теперь видела вчерашнюю вечеринку в новом свете, многое мне стало понятным. Эти люди уже договорились между собой о побеге из страны, о захвате самолета, а в конце лета они от разговоров перейдут к делу, станут всерьез готовиться к угону: достанут оружие, наладят нужные связи…

До их побега четыре с лишним месяца.

Да, а Гога – человек с зависимостями, оказывается. Теперь понятно, почему он показался мне вчера таким… таким больным, что ли.

Когда угоняли самолет, то они все: и Гога, и Тинка, и Ося, и Роберт – вели себя при захвате неадекватно, с неоправданной жестокостью.

Наверное, все-таки придется еще раз встретиться с Артуром и поговорить с ним? Предупредить его, чтобы он не водил дружбу с будущими преступниками.

Звонок в дверь прервал мои размышления. И Севастьяновы, и Бабаня, ну и я тоже всегда носили ключи: звонить в дверь лишний раз, то есть дергать и тревожить соседей, считалось неприличным.

– Кто там? – спросила я, стоя у двери.

– Алена, это я. Откроешь? – услышала я знакомый голос.

Он принадлежал Станиславу Федоровичу Никитину, участковому, капитану милиции. Человеку доброму, порядочному и очень ответственному. Это он мне тут помогал, поддерживал меня во всем…

Он любил меня, и мы с ним уже договорились пожениться этой зимой, поскольку Никитину предстояло разобраться с кое-какими делами.

Он нравился мне внешне, и меня к нему тянуло как женщину, да. Не будь Никитин таким принципиальным, он стал бы в этой моей новой жизни первым мужчиной. Но не получилось, первенство «завоевал» Артур.

Я открыла дверь.

– Привет, Алена, – улыбнулся Никитин, показав железные зубы с одной стороны рта. Он был в форме, в руках держал фуражку и какой-то пакет, а локтем прижимал к себе папку, с которой практически никогда не расставался.

Когда участковый не улыбался, он казался моложе: не было видно этих железных зубов и морщин возле глаз. У Никитина были светлые, почти белые волосы (но не седые) и скульптурная форма затылка. И ясные голубые глаза.

Старушки на лавочке сравнивали Никитина с одним прибалтийским актером.

Проблема была только в одном. Никитину тридцать восемь, а мне девятнадцать. А, нет, еще проблема: он женат, у него имелась почти взрослая дочь. Хотя отношения в его семье давно развалились, они с женой не жили вместе. Развод Никитин собирался оформить в ближайшее время, все к тому шло.

– Можно пройти? – вежливо спросил он.

– Да, конечно! – спохватилась я, впуская его.

– Ты одна? – прошептал он мне на ухо.

– Да, Бабаня ушла, и Севастьяновых нет.

– Повезло, – усмехнулся он. – Я ведь что пришел… Глупо, но… – Он положил папку с фуражкой на стол, достал из пакета стаканчик мороженого, протянул его мне. – Шел, шел… Смотрю, жара. Вот, решил купить тебе мороженое и принести прямо на дом.

– Ух ты! – обрадовалась я, взяв из его рук вафельный стаканчик. – Еще даже не подтаяло. Спасибо, Стас.

У Никитина что-то дрогнуло в лице. Он сел за стол напротив, подпер голову рукой и принялся смотреть, как я облизываю верхушку мороженого с кремовым цветком сверху.

И да, Никитин смотрел на меня с восхищением и вожделением при этом. Что он при этом представлял? Да уж не то, что могли подумать «просвещенные» люди будущего, испорченные мемасиками. В двадцать первом веке картинки, связанные с интимом и иллюстрированные изображением бананов, леденцов на палочке и мороженого в стаканчике, уже потеряли свое прямое значение, они стали являться прямой отсылкой к определенному действу. Вот такой он, эзопов язык будущего, грубый и бесстыдный.

Что сейчас происходило, в семидесятые годы двадцатого века? Как я понимаю, интимные ласки все еще имели некую градацию: «для блудниц» и «для мадонн». Первое еще не являлось «обязательным элементом программы», в отличие от будущего, когда мужчины стали требовать от женщин «полный комплект» услуг.

С одной стороны, ханжество – это плохо, это повод для неверности и разрыва отношений, когда кто-то в паре не получает того, чего хочет. С другой стороны, требование «обязательной программы» – это повод манипулировать своей «второй половинкой».

Нельзя не вспомнить, как в 1986 году, на одном из первых советско-американских телемостов, в анналы вечности вошла фраза одной из советских участниц диалога: «В СССР секса нет». Хотя, пишут, на самом деле было сказано: «В СССР секса нет, а есть любовь».

Ну да, в то время у нас же действительно слово «секс» было неприличным, его не произносили вслух на публике. Но вообще-то слова-табу существовали всегда. За некоторые «опасные» слова на людей обрушивался гнев государства, и в этом тоже не было ничего необычного. И в будущем наказание за их использование будет строже, кстати. Поскольку «следили за словами» во все эпохи, начиная от сотворения человечества.

Ах да, и непосредственно про секс, про сам процесс. Когда табу с этого слова было снято, то его самого, реального действа, в жизни стало меньше, это признавали ученые. Да-да, медики и социологи провели исследования…

А так всегда – либо говорят, либо делают.

Помню, как на встрече выпускников (сорок шесть лет после окончания школы) мы собрались на даче у Николая и кто-то тогда произнес за