Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

Алана медленно покачала головой. Голос ее звучал тихо, но с такой стальной твердостью, что брови Изольды Павловны поползли вверх от удивления.

— Изольда Павловна, в моем доме вы не будете читать мне лекции о мудрости, — произнесла она, подчеркивая каждое слово. — Ваш «мальчик» не ошибся. Ошибаются в калькуляциях. Ошибаются, переходя дорогу на красный свет. Он же сознательно, раз за разом, предавал меня. Предавал наших детей. Предавал нашу семью.

Она сделала маленькую паузу, позволяя свекрови прочувствовать тяжесть этих слов.

— И он сделал это не с анонимной «дурочкой». А с девочкой, которой я, по глупости, заменяла мать, пока она жила со мной и под моей крышей. Которая ела за нашим столом, которую я одевала и учила жизни. Это не ошибка. Это моральное падение. И я не намерена быть его соучастницей, прикрывая «мудростью» то, что является обыкновенной грязью.

Лицо Изольды Павловны побагровело. Ее тактику «пристыдить и образумить» не сработала. Она перешла к угрозе, ее взгляд упал на чемоданы, стоящие у двери.

— Так ты что, и его выгонишь из дома? — ее голос дрогнул от возмущения. — Моего сына? На улицу?

Алана не повернула головы, чтобы посмотреть на багаж. Легкая, холодная улыбка тронула ее губы. В этой улыбке не было ни капли радости. Лишь лед.

— Это мой дом, — ответила она с убийственной простотой. — Куплен на мои деньги тоже. На деньги, которые я годами вкладывала в наш общий бизнес, пока ваш сын строил свою империю. Так что да. Он может вернуться к той, ради которой все это затеял. Я слышала, у нее есть квартира. Хотя это тоже моя квартира. А я… я никуда не уеду отсюда.

Она выпрямилась во весь рост, и в этот момент она казалась не просто женщиной в прихожей, а королевой, защищающей свои владения.

— Мой дом — это я. И мои дети. Все остальное… — ее взгляд скользнул по чемоданам, — подлежит вывозу.

Изольда Павловна замерла. Все ее аргументы, вся ее напускная мощь разбились о каменную стену достоинства и решимости невестки. Она искала слова, любой крючок, за который можно было бы зацепиться, но не находила. В глазах Аланы она прочла не истерику, не злость, а нечто более страшное — окончательный и бесповоротный приговор.

— Ты… ты пожалеешь об этом, — прошипела она, уже отступая к лифту. — Одинокой старухой останешься!

— Это мой выбор, — тихо, но отчетливо ответила Алана. — И я готова с ним жить

Она не стала ждать, пока свекровь скроется в кабине лифта. Медленно, с чувством глубочайшей опустошенности, она закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко, но не как победный аккорд, а как звук, отсекший ее от всего привычного мира, в котором еще минуту назад существовали хоть какие-то опоры.

Алана прислонилась спиной к твердой деревянной поверхности, и вдруг все ее тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Колени подкосились, и она, сползая по гладкому дереву на пол в прихожей, сжалась в комок. Тихое, бессильное рыдание вырвалось из груди — не от горя, а от колоссального нервного источения. Она только что отстояла свой порог, свою территорию, но цена этой победы была такой чудовищной. Она провела ладонью по холодному полу — ее пол, ее стены. Но в тот момент они не чувствовались надежным пристанищем, а лишь холодными декорациями к ее одиночеству. Она была цельной, самостоятельной, раненой женщиной, которая только что сделала самый тяжелый выбор в своей жизни. И это осознание было не бесконечно прекрасным, а безумно страшным. Она зажмурилась, пытаясь удержать в себе тепло этой горькой правды, чувствуя, как хрупка ее броня и как беззащитна она за ней остается.

Глава 18

Я сидела на кухне, обхватив ладонями горячую кружку с чаем, но никак не могла согреться. Внутри была вечная мерзлота. После визита свекрови мир сжался до размеров напряженно пульсирующей точки, и каждая клеточка моего тела ждала следующего удара. И он не заставил себя ждать.

Ключ щелкнул в замке. Мое сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой бешеной силой, что в ушах зашумело. Я не обернулась, продолжая смотреть на темный квадрат окна, в котором отражалась бледная, как привидение, женщина с моим лицом.

Послышались голоса. Его — низкий, нарочито спокойный. И Васи — взволнованный, переполненный эмоциями.

— Пап, ты видел, как она вписалась в поворот? Это же просто космос!

— Видел, сынок. Но помни, правила существуют не для того, чтобы их нарушать.

Идиллия. Картинка счастливого отца и сына. Меня чуть не стошнило.

Они прошли в прихожую. Я слышала, как Вася швыряет рюкзак, как Игнат вешает ключи на крючок. Их повседневные звуки, которые раньше были музыкой моего дома, теперь резали слух.

— Мам, мы дома! — крикнул Вася, появляясь в дверях кухни. Его лицо было раскрасневшимся от мороза и восторга, глаза сияли. Он нес в себе столько жизни, столько нерастраченной энергии, что моему сердцу захотелось разорваться от боли. Он ничего не знал. Он жил в своем, еще не разрушенном мире.

— Привет, сынок, — мой голос прозвучал хрипло. Я попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса.

Игнат стоял за его спиной, его крупная фигура заполнила дверной проем. Он изучал меня холодным взглядом, будто искал слабое место — ту самую ниточку, за которую можно дернуть, чтобы все рухнуло. Его взгляд скользнул по мне, по моему лицу, по моей домашней одежде, и в нем читалось что-то вроде… разочарования. Может, он ждал истерики? Слез? Униженных мольб? Всего чего угодно, но не этой ледяной, каменной женщины, которой я стала.

— Лана, — кивнул он коротко. Будто ничего и не произошло.

Вася, не чувствуя смертоносного напряжения, налил себе сока и уселся напротив меня.

— Мам, ты не представляешь, пап просто гонщик от бога! Настоящий Шумахер! Мы обогнали…

— Вася, — мягко, но твердо перебил его Игнат. — Иди, пожалуйста, в душ. Потом расскажешь маме.

— Но, па…

— Василий, не спорь.

Тон не допускал возражений. Вася надулся, но послушно поплелся в свою комнату за вещами. Мы остались одни. Кухня внезапно стала очень маленькой. Воздух стал густым и тяжелым, им было трудно дышать.

Он подошел к столу, потянулся за яблоком из вазы. Его движения были такими знакомыми, такими родными, что внутри у меня что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Как же больно, когда самый близкий человек вдруг становится абсолютно чужим.