Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

Каждый набор номера отдавался в висках глухим стуком. Она слышала, как на том конце начинают звенеть гудки. Ей казалось, что весь мир слышит этот звон, этот сигнал беды, который она сейчас посылала в эфир.

«Каждый гудок — это удар ножом. Острый, точный. Каждое произнесенное вслух «извините, праздник отменяется» — это публичное признание в том, что моя жизнь, наша общая с ним жизнь, рухнула. Это как снять с себя красивую, нарядную одежду и остаться голой, уязвимой, со всеми своими шрамами и синяками на виду. Но я не буду прятаться. Я не виновата. Я не совершала предательства. Пусть все знают, что он сделал. Пусть он посмотрит в глаза нашим общим друзьям после этого».

— Алло, Ланочка? — в трубке прозвучал жизнерадостный, оживленный голос Ольги. — Привет! Ну что, вся в предвкушении? Скоро твой звездный час! Двадцать пять лет, я до сих пор не могу в это поверить!

Алана сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. Она сделала глубокий, беззвучный вдох, пытаясь насытить кислородом ледяную пустоту внутри.

— Оль, привет, — ее собственный голос прозвучал чужо, ровно и глухо, будто из бетонного колодца. Внутри же все обрывалось, кричало и металась. «Скажи. Просто скажи. Не дай боли себя сломать».

— Что такое? — Ольга мгновенно насторожилась, уловив неладное. — Лана, с тобой все в порядке? Ты не заболела?

— Нет. Я не больна. — Алана снова сделала вдох. — Оль… юбилея не будет. Я отменяю праздник.

В трубке повисло ошеломленное молчание.

— Что?.. Как?.. Почему? Что случилось? Вы же все готовили! — выдавила наконец подруга. — Игнат? С ним что-то?

Имя, произнесенное вслух, обожгло Алану, как раскаленное железо.

— С Игнатом все прекрасно, — сказала она, и ее голос наконец дрогнул, пробивая искусственную плотину спокойствия. В нем проступила вся накопленная горечь, все унижение. — Настолько прекрасно, что он… он решил отметить наш юбилей не со мной.

Она замолчала, давая Ольге осознать сказанное.

— Он… У него другая? — тихо, с ужасом спросила подруга.

— Да, — прошептала Алана. И затем, заставляя себя выговорить самое страшное, самое постыдное, добавила: — С моей племянницей. Марикой.

— С Ма… — Ольга не смогла даже договорить. Послышался резкий, шокированный вздох. — Боже мой… Лана… Этой… этой девочкой? Которая твоя родная племянница? Это же…

— Я застала их. На даче. В нашей спальне, — Алана выдавила эти слова, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а в глазах темнеет. Она снова видела эту картину, слышала эти звуки. Она снова стояла в дверях, с разбитым сердцем и ледяными руками.

— О, боже… — голос Ольги стал тихим, полным неподдельной боли и сострадания. — Я… я даже не знаю, что сказать. Какая же он сволочь! Лана, милая, ты где? Я сейчас приеду!

— Нет, — быстро ответила Алана, смахивая с ресниц предательскую слезу. — Нет, Оль, не надо. Я… я справлюсь. Мне просто нужно было тебе сказать. Прости, что расстраиваю. Прости за такие… новости.

— Ты что, не смей извиняться! Ты ни в чем не виновата! Слышишь? Ни в чем! — Ольга говорила горячо, почти сердито. — Этот подлец… Я ему… Лана, держись. Держись, родная. Ты сильная. Ты всегда была сильнее его.

Сильная. Да, именно это она и должна была демонстрировать миру. Силу. А не разбитое сердце.

Они поговорили еще несколько минут, Ольга пыталась утешить, Алана механически благодарила, уже не слыша слов. Потом она повесила трубку и посмотрела на список контактов. Впереди были еще звонки… Родной тете. Кумовьям. Каждый раз ей придется заново проживать этот позор, эту боль, растравливать свою рану, чтобы предъявить ее на всеобщее обозрение.

Она звонила. Говорила те же слова, меняя лишь интонации в зависимости от собеседника. Кому-то — с ледяным достоинством, кому-то — с горькой откровенностью. Она слышала в трубке возмущенные возгласы, недоуменные вопросы, слова поддержки, сочувственные вздохи. И с каждым звонком странное дело — ей становилось чуточку легче. Не потому что боль утихала. Нет, она была все такой же острой и живой. Но потому что с ее плеч падала невероятная тяжесть — тяжесть лжи, тяжесть притворства, тяжесть идеальной картинки, которую она должна была поддерживать ради «престижа семьи».

Когда последний звонок был завершен, она опустила телефон на стойку и откинулась на спинку барного стула. В бутике стояла полная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом города за витриной. Она чувствовала себя абсолютно опустошенной, выжатой, как лимон. Но сквозь эту усталость и боль пробивалось новое, незнакомое чувство.

Она подошла к панорамному окну, обхватив себя за плечи, и уставилась на бегущие внизу машины, на зажигающиеся неоновые вывески. Ее жизнь, такая предсказуемая и надежная еще пару дней назад, лежала в руинах. Но, странно, глядя на эти руины, она не видела тотальной разрухи. Она видела… пространство.

«Маска сорвана. Сорвана грубо, жестоко, кроваво. Под ней не оказалось ничего красивого. Только боль, предательство и пепел. Но теперь… теперь можно не притворяться. Теперь можно быть просто собой. Просто Аланой. Не идеальной женой Игната Филлипова, не хозяйкой образцовой семьи, не половинкой чего-то целого. А просто женщиной. Которой невыносимо больно. Которая предана и унижена. Которая потеряла веру в самое дорогое. Но которая… дышит. Слышишь? Я дышу. И мое дыхание принадлежит только мне».

Глава 16

Последний звонок был сделан. Алана медленно опустила телефон на бархатную столешницу прилавка в своем бутике. Пальцы онемели, словно от долгого сжимания холодного оружия. Тишина в зале, нарушаемая лишь тихим перешептыванием продавщиц и шелестом ткани, показалась ей оглушительной. Она сделала это. Она публично расписалась в крахе своего брака, и теперь эхо этого признания разносилось по всему ее городу.

Она машинально провела рукой по стойке с кашемировыми платками, ощущая подушечками пальцев нежную, живущую текстуру. Здесь, среди этой красоты и упорядоченности, все еще можно было дышать. Здесь царил ее закон, ее вкус, ее труд. Но оставаться здесь значило прятаться.

«Я поеду домой», — прозвучало у нее в голове ее собственное решение, твердое и неоспоримое. Не «надо ехать», а «поеду». Это был выбор, а не необходимость.

Дорога в машине прошла в тумане. Она смотрела на мелькающие огни вечерней Москвы, на спешащих по своим делам людей, и чувствовала себя отстраненной от всего этого, как будто смотрела на чужую жизнь через толстое стекло. Эффект от звонков был странным: внешняя оболочка стерлась, обнажив сырые, болезненные нервы, но одновременно с этим исчез и давящий груз секретности. Она была ранена, но больше не была соучастницей в сокрытии преступления против их семьи.

Она въехала в подземный паркинг своего элитного ЖК, заглушила двигатель и