Не ругайся, адвокат - Ария Янтарь
Ручка выводила каракули. Я написала своё имя, число, посмотрела на первый пример — логарифмическую функцию, которую нужно было продифференцировать — и оставила пустую строчку. Потом вторую. Третью. Через двадцать минут Галина Петровна оторвалась от своего стула и пошла по рядам, заглядывая в листы. Когда она подошла ко мне, я не подняла глаз. Смотрела на её туфли: чёрные лодочки на низком каблуке, стоптанные с внешней стороны.
— Ларина, — сказала она. — Что это?
— Самостоятельная работа, — ответила я.
— Ты решила хотя бы что-то?
Я промолчала. Она взяла листок, повертела в руках, надеялась увидеть на обратной стороне ответы. Потом положила обратно, скрестила руки на груди и посмотрела на меня так, как смотрят на неуспевающих учеников — с досадой и какой-то усталой обречённостью.
— Ты знаешь, что ЕГЭ скоро? Что без математики ты не поступишь никуда? Даже на платное, если не сдашь порог, не возьмут.
— Знаю.
— Тогда почему ты не готовишься? Я понимаю, у тебя случилось горе. Я сочувствую. Правда. Но это не повод запускать подготовку. Жизнь продолжается. Твой брат хотел бы, чтобы ты училась.
— Вы не знаете, чего хотел мой брат.
Галина Петровна помолчала секунду, глядя на меня с каким-то новым выражением — не то жалостью, не то недоумением. Потом вернулась за стол и вывела в журнале двойку. Я видела, как ручка оставила жирную красную «2» напротив моей фамилии. Раньше меня бы это задело. Раньше я бы расстроилась, полезла в интернет искать решения, переписывала бы примеры до ночи. Сейчас я просто сидела и смотрела, как цифра сохнет на странице, и думала, что это, наверное, справедливо. Я ничего не делала, почему я должна получать хорошие оценки?
Остальные уроки прошли как в тумане. Русский, где мы писали сочинение про любовь в романе Тургенева. Я написала две строчки про то, что любовь бывает разной, и сдала лист. Физика, где учитель объяснял электромагнитную индукцию, а я смотрела на доску и видела белое пятно. На четвёртом уроке я заснула — положила голову на руки, и провалилась в чёрную пустоту без снов. Разбудил звонок, от которого подскочило сердце.
В раздевалке ко мне подошла классная руководительница Ирина Сергеевна — молодая, только после университета, с вечно встревоженным лицом. Она держала в руках папку с какими-то бумагами и смотрела на меня так, будто я вот-вот заплачу.
— Катя, у тебя всё в порядке? — спросила она, хотя ответ знала.
— В порядке.
— Если хочешь поговорить, я всегда готова. Можешь прийти после уроков, я никуда не спешу.
— Спасибо.
Я взяла рюкзак и пошла к выходу, чувствуя её взгляд на своей спине. Поговорить. О чём? С ней обсуждают прогулы, оценки и подготовку к ЕГЭ. А мои проблемы её не касаются.
На улице дул майский ветер, с мелкими колючими каплями, которые били прямо в лицо. Я достала наушники, воткнула их в уши, включила музыку на полную громкость. Звук ударил в барабанные перепонки, заглушая мысли. И пошла на остановку.
Дорога домой заняла полчаса. Сначала на автобусе, потом пешком мимо серых панельных девятиэтажек. Я не поехала к Артуру, хотя должна была. Он бы позвонил через час и устроил скандал, но мне было плевать. Я свернула к нашей с Русланом квартире. Постояла у подъезда, глядя на окно на третьем этаже. Кто-то уже вставил новую раму. Раньше там были старые деревянные рамы, которые Руслан красил каждую весну, ругаясь, что краска ложится неровно. Ключи от квартиры лежали в кармане, но я не пошла внутрь.
Я поехала обратно.
Артур
День начался с того, что сломалась кофеварка.
Маленькая итальянская штуковина, за которую я отдал столько, что мог бы купить три обычных и ещё осталось бы на доставку кофе на месяц. Она стояла на кухне, мигала красным диодом и издавала жалобные звуки. Я нажал все кнопки, какие были, перезагрузил, выключил из розетки, подождал минуту, включил снова — ноль. Пришлось пить растворимый. Мерзость редкая, но кофеин есть кофеин, и без него моя голова отказывалась соображать.
В офисе я был к девяти, как всегда. На столе лежало дело Царя — бойца ММА, которого обвиняли в употреблении допинга. Проба была взята после боя, контейнеры опечатаны, подписи стоят, цепочка хранения не нарушена — всё идеально. Обвинение — железобетонное. Клиент клялся матерью, детьми и могилой бабушки, что не принимал эту дрянь. Врач клялся, что не колол. Тренер клялся, что не видел. Анализы врали.
Сегодня была очная ставка с лаборантом, который подписывал протокол. Царь позвонил в восемь утра, я ещё не успел выпить даже растворимый.
— Я ему в лицо скажу, — сказал он. — Скажу, что он всё подделал. Я этих лабораторных крыс насквозь вижу.
— Вы ничего не будете говорить, — ответил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри уже начинало закипать. — Вы будете сидеть и молчать. Заговорит адвокат. Поняли?
— Понял.
Он бросил трубку. Клиенты. Я люблю их, когда они платят. Когда не платят — ненавижу. Царь платил исправно. И чеки, и наличка, всё как положено. Поэтому я терпел его ночные звонки, его глупые выходки и привычку называть меня «Артурчик», когда был пьян.
Очная ставка проходила в здании суда, в маленькой душной комнате без окон, где воздух был спёртым, а стены выкрашены в казённо-зелёный цвет, от которого начинала болеть голова. Мебель старая, скрипучая, стулья продавлены. Лаборант оказался щуплым мужичком лет сорока в очках с толстыми линзами, которые увеличивали его глаза до размеров блюдец. Он сидел, сцепив пальцы, и боялся. Я видел это по тому, как он дёргал ногой под столом, как отводил взгляд, как нервно облизывал губы.
— Где хранились образцы? — спросил я, начиная допрос.
— В холодильнике, — ответил он дрожащим голосом.
— Кто имел доступ?
— Только я и мой ассистент.
— Ассистент был на месте во время хранения?
— Да, но он не подписывал протокол.
— Он не подписывал, — перебил я. — Вы подписывали. Вы один отвечаете за сохранность
