Не ругайся, адвокат - Ария Янтарь

— У меня в сейфе.

— Сейф закрывался на ночь?

— Да.

— Код знал кто-то ещё?

Лаборант замялся. Я видел, как он колеблется, как перебирает в голове варианты — сказать правду или солгать.

— Директор лаборатории. И заместитель.

— Они имели доступ к образцам?

— Технически — да. Но они бы не стали… У них нет причин.

— Спасибо. Вопросов больше нет.

Я сел на место. Судья — женщина лет пятидесяти с усталым лицом — смотрела скучающе, видимо, такие дела для неё были рутиной. Царь сидел, сжав челюсть так, что желваки ходили ходуном. Я чувствовал, как он хочет вскочить и закричать: «Я не принимал эту дрянь, слышите, я чистый!» Но держался. Молодец, хоть чему-то научился.

В коридоре после заседания он схватил меня за локоть.

— Артур, это всё, конечно, хорошо. Но мы не знаем, кто это сделал. Выяснили, что доступ был, а кто конкретно — нет.

— Узнаем, — сказал я, освобождая руку. — Ведите себя тихо. Скоро будем подавать апелляцию. Мне нужны ещё недели две, чтобы собрать данные.

— У меня бой через месяц, — его голос сорвался на фальцет, как у подростка. — Если меня дисквалифицируют, я потеряю контракт со спонсорами. Полтора миллиона в год, Артур.

— Поэтому и нужно молчать. Не давайте им повод ужесточить наказание. Чем меньше шума, тем больше шансов.

Я поехал в офис разбирать бумаги. В голове крутились вопросы: кто, зачем, как. Просто так, случайно, его в кровь не занесут — это вам не аспирин рассыпать. Значит, кто-то подсыпал специально.

В пять часов я заехал в магазин. Набрал курицу, гречку, яйца, молоко — базовый набор, который позволит продержаться ещё неделю без голодовки. Потом стоял у витрины с готовой едой и думал, что эта девчонка вообще ест. В доставке, наверное, перехватывает на ходу бутерброды из киоска. Купил ещё фрукты. Сам я фрукты не люблю, они напоминают мне больницу.

Домой вернулся в половине шестого. Сбросил пальто на вешалку, поставил пакеты на кухонный стол, включил ноутбук — проверить почту, ответить на пару писем. И заодно электронный дневник, куда завуч настоятельно рекомендовала мне заходить, раз я опекун и несу ответственность за успеваемость.

Я зашёл. И увидел.

Двойка. По математике. Красная, жирная, с пометкой «самостоятельная работа». И ещё одна — по физике, за прошлую неделю, которую я пропустил, потому что не было времени заходить в дневник.

Я закрыл ноутбук. Открыл снова. Двойки никуда не делись.

Представил, как она сидит на уроке — где-то на задней парте, уткнувшись в телефон или просто спит, положив голову на руки. Как ей плевать на всё, что будет. Как она думает, что если брат умер, то и стараться не обязательно.

Я понял, что сейчас сделаю что-то не то. Скажу лишнее, сорвусь, разобью что-нибудь. Поэтому пошёл налить себе виски. Но перед этим открыл шахматный турнир — блиц, онлайн, пять минут на партию. Чтобы переключиться, успокоиться, привести мысли в порядок. Не получалось.

Я играл хуже, чем обычно. Злился на себя, на соперника, на эти дурацкие двойки, на всю эту ситуацию, которая с каждым днём становилась всё более нелепой. На пятой минуте сделал глупый ход — пожертвовал ферзя без всякой логики, просто потому что нажал не туда, торопился. Соперник, разумеется, тут же этим воспользовался. Мат через два хода. Я швырнул мышку на стол. Она отскочила и чуть не упала на пол. Тогда я закрыл ноутбук и пошёл в её комнату.

Катя

Я лежала на кровати, смотрела в потолок. Здесь он был белым, без трещин, гладким, как лист бумаги, — ни одного пятнышка, ни одной неровности. Даже вентиляционное отверстие было идеально круглым, без зазубрин. Я уже успела изучить его весь, лежа на спине долгими вечерами, и знала каждый сантиметр.

За стеной слышались шаги. Быстрые, не такие, как обычно. Обычно Артур передвигался по квартире бесшумно — даже в ботинках с кожаной подошвой. А сейчас топал, как слон. Я не удивилась, когда дверь распахнулась без стука, — даже не повернула головы.

— Что это? — спросил он.

Я знала, о чём он. Но решила поиграть в непонимание. Мне было плевать, разозлится он ещё сильнее или нет.

— Что «что»?

— Двойки. Ты можешь мне объяснить?

Я пожала плечами, не поворачиваясь.

— Ничего не успела. Не выспалась. Устала.

— Не выспалась? — его голос был тихим. Слишком тихим для человека, который хочет орать. Я уже знала эту интонацию. Это означало, что он держит себя в руках, но эти руки вот-вот разожмутся. — Ты спишь до двенадцати каждый день. Целый день валяешься на кровати и смотришь в потолок. С чего ты устала?

— От жизни, — сказала я, и сама удивилась тому, как это прозвучало. Пафосно, как в дешёвом фильме, где героиня страдает от неразделённой любви. Но врать не хотелось. Я действительно устала.

Он подошёл ближе. Кровать прогнулась — он сел на край или опёрся рукой, не знаю, я не смотрела.

— ЕГЭ скоро, — сказал он. — Ты не сдашь математику, не поступишь, не получишь профессию. Останешься ни с чем. Что ты будешь делать? Работать в доставке до пенсии?

— А тебе какое дело? — я повернулась, села, посмотрела куда-то в район его подбородка, на родинку, которую раньше не замечала. — Ты опекун до июля. Потом меня забудешь, как и обещал. Чего ты паришься?

Он сжал челюсть, и я увидела, как задвигались желваки под кожей. Провёл рукой по рукаву рубашки, хотя тот и так сидел идеально.

— Потому что я не хочу, чтобы ты кончила так же, как твой брат, — сказал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое. — Он тоже считал, что всё знает. И где он?

— Не трогай его, — прошептала я. — Не смей.

— А что, правда глаза режет?

Он встал, подошёл к моему столу. Там лежала стопка учебников, которые я не открывала. Он схватил геометрию, тяжёлую, толстую, в жёлтой обложке, и швырнул её на пол. Книга глухо ударилась о ковёр, но он не успокоился.

— Вы все, малолетки упрямые, гробите своё будущее, а мне потом разгребать! Сдай этот чёртов экзамен! Сдай, и делай потом что хочешь!

Я вскочила. Кровь ударила в голову, руки задрожали мелкой дрожью, как в лихорадке.

— А я не хочу! — заорала я, и голос сорвался на визг. — Не хочу учиться, не хочу поступать, не хочу ничего! Оставь меня в покое!

— Нет, не оставлю.

Я наклонилась, схватила тот самый учебник геометрии, он валялся у моих ног, и поспешила в зал, а адвокатик — за мной. Я