Город, который нас не помнит - Люсия Веденская

Анжела удивленно вскинула брови.

— Мы на работе.

— Мы уже не работаем. Завтра будет суматоха. Сегодня — только музыка, я и ты. Ну?

Она поставила свой бокал на стойку. — Я не помню, когда в последний раз танцевала. Наверное, с Альдо. Сразу после войны...

— Тогда я буду очень осторожен, — прошептал он.

Он взял ее за руку, неуверенно, как будто просил больше, чем просто танец. И они заскользили по еще чистому полу, между столами, под слабый шорох иглы на пластинке. Медленно. Неуверенно. Почти не касаясь.

Анжела не смотрела ему в глаза. Смотрела на лампы, на их отражения, на бар, который стал домом.

— Данте, — начала она.

— Я не жду от тебя ничего, — перебил он тихо. — Ни любви, ни прощения. Только этот вечер. Этого достаточно.

Она положила голову ему на плечо.

— Не говори глупостей, — голос ее слегка дрожал. — Ты же знаешь: если я здесь, значит — уже все случилось.

Он закрыл глаза. Не стал целовать ее. Не стал говорить дальше. Просто держал ее за талию, а она — за его плечо. И фонограф пел свою старую песню. И ночь казалась длинной, как вечность.

Позже, когда пластинка кончилась, а вино почти нагрелось, они сидели у стойки, молча. У каждого — своя тишина внутри. Но одна лампа над ними светила ярко, ровно, как их витрина. Как их вечер. Как их «почти».

Глава 5. День, когда умер джаз

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд. Конец декабря 2023 года

Нью-Йорк в конце декабря был похож на открытку, которую кто-то забыл убрать со стола после праздника. Воздушные гирлянды еще висели над улицами, тускло поблескивая в сером зимнем свете, словно напоминание о чем-то волшебном, что уже случилось и вот-вот исчезнет. Сугробы вдоль тротуаров стали рыхлыми и пепельными, но в воздухе по-прежнему витал запах хвои, глинтвейна и жареных каштанов. Город выдохнул, растекся по подлокотникам уютных кресел и семейных кухонь, как уставший после веселой ночи гость, и теперь медленно готовился к новому году, чуть хмурясь в свинцовых облаках.

Эмми стояла у витрины антикварного магазина на Нижнем Ист-Сайде, прижимая руки к бумажному стаканчику с выдохшимся латте, и чувствовала, как ее ботинки начинают промокать от талого снега. Лукас опаздывал. Уже на двенадцать минут, и каждая из них казалась маленьким колким предательством. Она не подумала зайти никуда погреться — в этом было что-то упрямо романтичное, как будто ее ожидание происходило не в современности, а в старом черно-белом фильме, где героиня стоит в пальто с меховым воротником, а голос Джули Гарланд на фоне медленной мелодии льется из радиоприемника за стеклом кафе.

Рождество Эмилия провела с семьей — впервые за долгое время по-настоящему дома. Они пекли печенье по рецепту бабушки, спорили о политике, смотрели старые фильмы на дисках, которые отец зачем-то до сих пор хранил. Было уютно, по-настоящему. И даже немного тесно, как в детстве, когда весь дом дышал корицей и разногласиями. Эмми все еще носила на запястье браслет из ниток, сплетенный племянницей в подарок. Она держалась за это ощущение праздника, как за последний глоток горячего какао.

Сейчас же все это отступало. Она снова была здесь, в городе, где под шершавым ритмом улиц пульсировала совершенно другая память — чужая, старая, забытая. Сегодня они с Лукасом собирались искать ее следы.

Он появился внезапно, как всегда, будто возник из сцены совершенно другого фильма, случайно наложившегося на кадры ее жизни. — Ты дрожишь, мисс ДеСантис. Сильно скучала? — Его голос был насмешлив, но взгляд — чуть обеспокоенный. Он заметил ее руки, покрасневшие от холода. Эмми хотела было его упрекнуть, но все-таки промолчала. Только кивнула в сторону стеклянной двери — Пошли. Все интересное внутри, а мы тут ждем непонятно чего.

Эмми метнула пустой стаканчик в урну у входа — он со стуком отскочил от крышки и, словно обиженный, рухнул внутрь. С этим жестом она будто стряхнула остатки рождественского тепла, вернувшись в реальность, где пальцы все еще покалывало от холода, а предчувствие чего-то странного гнездилось где-то под ребрами.

Они вошли в здание. Стеклянные двери мягко закрылись за ними, и город остался снаружи — с его серым светом, влажным снегом и пешеходами, торопящимися навстречу январю. Внутри было тепло, слишком тепло, как в музеях или дорогих отелях, где воздух всегда на полтона плотнее, чем снаружи.

— Аукцион — на втором этаже, — сказал Лукас, едва заметно кивнув. — Гардероб здесь. Они оба сняли пальто — Эмми поежилась, чувствуя, как после мороза кожа наливается огнем. Она сдала свое длинное серое пальто с капюшоном и темно-красный шарф, Лукас — шерстяное пальто цвета темного какао. Гардеробщик молча взял вещи, приколол номерки и почти незаметно смерил их взглядом — не слишком ли молодые, не слишком ли чужие для этого места. Но ничего не сказал, а, значит, первый контроль они успешно прошли.

Холл был отделан мрамором и темным деревом, украшен тяжелыми картинами в позолоченных рамах и сверкающими бронзовыми лампами в стиле ар-деко. Повсюду стояли люди: кто-то в вечерних пиджаках, кто-то в дорогих свитерах цвета верблюжьей шерсти, женщины в жемчуге и мягких перчатках. Разговоры текли негромко, как шампанское по стеклу — блестяще, но без вкуса.

— Удивительно, — прошептала Эмми, — насколько богато можно обставить продажу чужих бедствий. — Добро пожаловать в цивилизованный каннибализм, — откликнулся Лукас, не оборачиваясь. Его голос был все тот же — ироничный, легкий, как у актера, давно выучившего свою роль.

Они прошли по ковру с выцветшим орнаментом в сторону лестницы, мимо стеклянной витрины, за которой под приглушенным светом были выложены «предварительные экспонаты»: шкатулки, фотографии, вышитые платки, книги на итальянском и польском, старые паспорта. На этикетках — лоты и стартовая цена.

Эмми задержалась у одного из предметов — потертого блокнота в кожаной обложке с темной лентой-закладкой. На обложке — инициалы «А.Р.»— Думаешь, совпадение? — тихо спросила она. — Сейчас выясним, — так же тихо ответил Лукас и повел ее вверх по лестнице, туда, где уже начинался аукцион.

Наверху их встретил зал с высокими потолками и тяжелыми шторами цвета старого вина. Ряды стульев были расставлены строго, почти как в театре, а в центре возвышалась небольшая сцена с деревянным пьедесталом и микрофоном. На фоне — проекторный экран, пока темный, но уже обещающий слайды из прошлого. Легкий гул голосов наполнял пространство, словно гости обменивались закодированными сведениями, понятными только им.

Эмми села ближе к краю, Лукас рядом, чуть развернувшись, чтобы иметь обзор на весь зал. Здесь было тепло, почти душно,