Дьявол Дублина - Б. Б. Истон

— Келлен, смотри.

Неохотно я открыл глаза. Потом моргнул и распахнул их шире.

Туман рассеялся. Облака исчезли. И всё, от неба до воды, было залито оранжевыми, розовыми, жёлтыми и фиолетовыми полосами. Она улыбнулась, и такой же розовый румянец залил её щёки.

Потом по её лицу скользнула тень осознания, и улыбка исчезла так же быстро, как и появилась.

— Мне нужно быть дома до темноты, — сказала она, опуская подбородок. — Жаль, что мне приходится уходить.

Я прижался губами к её лбу, впитывая последние секунды лучшего мгновения в моей жизни. А потом, с тяжёлым, переполненным сердцем, поставил Дарби обратно на ноги.

Мне невыносимо не нравилось, какими пустыми становились мои руки, когда она больше не была в них.

Не выпуская её ладони, я повёл Дарби сквозь воду, окрашенную закатными оттенками, к краю озера. И когда я оглянулся на неё, она всё ещё краснела.

Мне отчаянно хотелось что-нибудь сказать, сказать, как много она для меня значит, но я не находил слов. И впервые дело было не в том, что они были заперты внутри меня.

Их просто не существовало.

По крайней мере, не на этом языке.

Глава 7

Дарби

Восемь лет спустя

— Спасибо всем, кто пришёл. Как вы знаете, сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить жизнь и оплакать утрату любимого члена нашей общины, мистера Патрика О'Толла.

Священник, стоящий за кафедрой был мне незнаком. Я знала, что так будет. Я перечитывала статью об отце Генри столько раз, что могла бы процитировать её наизусть. Но видеть на его месте другого человека, который говорил о моём дедушке так, словно знал его — казалось неправильным.

Гленшир казался неправильным.

Впрочем, как и вся моя жизнь.

Я старалась не смотреть на закрытый гроб перед кафедрой, отполированный, блестящий даже под серым февральским небом, и опустила взгляд на чешуйчатую красную сыпь, расползающуюся по безымянному пальцу левой руки. Причина этой сыпи тоже была отполированной и блестящей — несколько дней назад Джон надел мне на палец кольцо и сделал предложение. Но к тому моменту, как мы приехали в Гленшир, золото уже начало тускнеть. Казалось, моя кожа разъедает металл… или металл разъедает кожу. Я не знала, что именно. Знала лишь, что зуд усилился в десять раз с тех пор, как мы прилетели в Ирландию, и я была ему благодарна. Боль отвлекала. А мне это было жизненно необходимо.

Как только я спрятала этот неприлично большой бриллиант внутрь ладони и начала тереть воспалённую кожу большим пальцем, Джон заметил это и шлёпнул меня по руке.

— Ты делаешь только хуже, — прошептал он, не отрывая взгляда от отца Доэрти.

Я посмотрела на него, и меня поразило, насколько неуместно он здесь выглядел. Обычно Джон вписывался в любое помещение, в которое входил, и оно словно принадлежало ему — в этом и заключалась часть его притягательности, но здесь, среди этой природы, овцеводов в шерстяных свитерах и кепках, его идеально скроенный костюм BOSS и шёлковый галстук за триста долларов выглядели как будто с другой планеты.

Если он и чувствовал мой взгляд, то никак этого не показывал. Он вообще редко что-то выдавал. Наверное, этому его учили в юридической школе.

— Для меня было скромной честью находиться рядом с Пэтом в момент его ухода, — продолжил отец Доэрти, вновь привлекая моё внимание. — Медсёстры сообщили мне, что его время приближается, и я оказался рядом с его постелью. Я благословил его и прочитал несколько отрывков из Святого Писания. Он то приходил в сознание, то снова уходил, но под конец всё же сумел сказать несколько слов. С закрытыми глазами и едва слышным дыханием Пэт прошептал мне: «Отец, скажите всем… что я нассал во все их колодцы, чтобы они не слишком убивались из-за моей смерти.»

Все засмеялись. Все, кроме Джона.

— Аye, — улыбнулся отец Доэрти, вытирая слезу с уголка глаза. — Таким был наш Пэт. Остроумный и думающий о других до самого последнего вздоха. Полагаю, сейчас его жена, Мэри Кэтрин, и дочь Элизабет, ушедшие раньше него, собрались вокруг и смеются над очередной его шуткой.

Отец Доэрти посмотрел на меня мягким, сочувственным взглядом, а я крепче прижала к груди картонную коробку. Я и забыла, что держу её. Я так долго носила с собой прах матери, что перестала замечать его вес.

Она умерла меньше, чем через год после моего последнего визита в Гленшир. Рак яичников, как и у бабушки. Я помнила, что она всё время была уставшей и худела с каждым днём, но списывала это на стресс. Когда я наконец уговорила её пойти к врачу, было уже слишком поздно. Через шесть месяцев её не стало, а социальный работник высадил меня у квартиры моего никчёмного отца, с мусорным пакетом в руках, в котором были все мои вещи.

Вместо того чтобы просить свою тринадцатилетнюю дочь устраивать похороны, мама оставила мне указание хранить её прах, пока я не стану достаточно взрослой, чтобы привезти его сюда, в Гленшир.

Мне было двадцать, но я всё равно не чувствовала себя достаточно взрослой.

Я прислонилась к Джону, нуждаясь в его поддержке как никогда, и с облегчением сдержала слёзы, когда его сильная рука обняла меня за плечи.

Долгое время после смерти мамы я чувствовала себя одинокой, потерянной… боялась собственной тени. А потом появился Джон и всё изменил.

Когда мы познакомились, я была восемнадцатилетней официанткой, еле сводившей концы с концами, в модном стейкхаусе в центре города. Он — красивым тридцатилетним корпоративным юристом, который каждую пятницу приходил на ужин с коллегами из своей фирмы. У нас не было ничего общего. Он происходил из привилегированного общества. В то время как я ночевала на старом матрасе на полу холостяцкой берлоги моего отца. Он окончил юридическую школу Эмори. Я ездила на метро в Джорджию Стейт и могла учиться там только благодаря стипендии. В его лексиконе были такие слова, как слияния и поглощения. В моём — такие утончённые термины, как кривоватый и ловушка для жаждущих. Но по какой-то причине Джон решил взять меня под крыло.

Мои друзья говорили, что он просто ищет «красивую трофейную жену»: ту, что будет целовать ему зад, делать всё, что он скажет, и красиво смотреться под руку на корпоративных мероприятиях, пока он, конечно, не решит заменить её на версию помоложе. И я не могла сказать, что они неправы. Джон не был мистером Романтикой. Но