Хрупкое завтра - Татьяна Михайловна Тронина

– Далеко отсюда? – деловито спросил Никитин.

– Не очень.

– Идем, покажешь, – скомандовал он.

– Стас, но зачем?!

– Идем, – твердо произнес Никитин. Помог мне выйти из машины, и мы побрели сквозь мокрый лес по скользкой дороге. – Ты его знаешь? Этого психа?

– Да, – не раздумывая ответила я. – Он был на вечеринке у Дельмасов. Пытался со мной общаться там, но… Он противный. И странный. Потом один раз поймал меня в городе, нес какую-то ерунду. Сегодня я поехала в парк, на пробежку… и тут опять он! Снова за мной следил.

– А я ведь тебя просил не ходить в парк одной. И почему ты не сказала мне, что тебя преследует сумасшедший? – сдержанно произнес Никитин.

– Ну вроде как он друг Дельмасов… Я думала – просто странный тип. И из дома мне теперь не выходить? Он за мной следил, понимаешь?

– Все, все, успокойся! Как его зовут?

– Гога. Георгий Урусов.

Мы оказались у «руины». Я махнула рукой, показывая направление.

За поворотом перед нами открылось пространство, прежде бывшее кухней. На земле лежал Гога. Его неподвижные глаза были все так же устремлены в небо и полны слез. Вернее, воды… дождя!

– Нож? Тоже его? – огляделся Никитин. – И пистолет… Алена, стой. Не ходи тут… Не надо лишних следов. Итак… Интересно, откуда у него пистолет? И зачем еще нож? Ладно, пока неважно. Но очень странно. Похоже, этот человек действительно сумасшедший. И очень опасный. Таким не место среди людей. Возможно, он совершил уже немало преступлений… и на этой почве свихнулся, вдруг решил, что ты о чем-то догадываешься. Примерещилось ему. Мания преследования? Я такие истории знаю.

Никитин достал из кармана носовой платок, взял им валяющийся в грязи пистолет, тщательно вытер его. Затем вложил в ладонь Гоге. Нож (тоже придерживая его платком) аккуратно убрал во внутренний карман куртки Гоги.

Затем Никитин отошел, посмотрел, еще что-то поправил в этой страшной композиции.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Пусть выглядит так, будто он сам свел счеты с жизнью. Пошли, все. Тебя не найдут. Нам повезло, сегодня дождь – в парке никого нет, дождь смоет все следы. Когда этого типа еще найдут…

Никитин повел меня обратно.

– Я убийца! – с отчаянием произнесла я.

– Ты не убийца, ты молодец. Ничего не бойся, – сказал он. – Ты сильная и смелая. Ты герой. Ты убила, судя по всему, очень опасного типа, вооруженного до зубов.

– Ты… ты никому не расскажешь обо мне?

– Нет конечно! – ответил он. – Я не защищаю преступников. Я защищаю хороших людей. Тебя не должна касаться эта грязь, твое имя не должно быть замешано в преступлениях.

– И что мне делать дальше? – с тоской спросила я.

– Ничего. Живи и не вспоминай этот случай. Я вот что иногда думаю… – он тихо засмеялся, – что ты – ангел. Ты пришла спасать этот мир – своими руками. Я в Бога не верю, но… вот откуда у этого типа пистолет? Наверняка он кого-то из наших грохнул, а оружие – взял себе.

– Наших?

– Да, ну у кого еще пистолет можно позаимствовать… Только у милиции или военных. Думаю, когда этого Гогу найдут и проверят оружие, то выяснится немало интересного. Он замешан в чем-то нехорошем, я уверен. – Никитин сделал паузу, затем продолжил: – Да, и когда эти факты станут известны, то уже никто не станет сомневаться, что Гога решил уйти из жизни добровольно, из страха перед неотвратимостью наказания.

Мы вышли из парка, так никого и не встретив. Дождь лил уже стеной. Никитин опять помог мне сесть в машину.

– Давай так сделаем, милая. Сейчас поедем ко мне, и ты умоешься; полечим твою руку, а твою одежду почистим и высушим. А потом я отвезу тебя домой. Как?

Я оглядела себя. Ответила:

– Да, лучше к тебе сначала. Но как ты потом отмоешь машину?

– Ничего, отмою. – Стас улыбнулся, показав железные зубы с одной стороны рта.

Ехали недолго, свернули во двор кирпичной серой пятиэтажки.

Лифта тут не было, мы поднялись на второй этаж пешком.

– Прошу. – Никитин открыл передо мной дверь в квартиру. – Дома никого, мать на даче.

Он зашел следом, щелкнул выключателем.

Крашенный в зеленое коридор, открытая дверь в ванную комнату, еще одна дверь открыта – видно стол со скатертью, шифоньер. Скромно, очень чисто. И пахло ладаном, свечами…

– Пахнет как в церкви, – вырвалось у меня.

– Там комната матери, – указал Никитин еще на одну дверь. – Она очень верующая, что поделать. Свечи, лампады… устал бороться. Даже пожара не боится!

– Понятно, – сказала я. – То есть понятно, почему от тебя все время так пахнет.

– От меня пахнет? – расстроился он. – Как от старухи, получается, да?

– Я не сказала, что неприятно! Прости, прости!

– Ох, милая, ты как дитя… Вот полотенце, вот рубашка моя… А я пока в аптеку сбегаю за бадягой.

– За чем?

– Ну надо же твои раны лечить!

Никитин ушел, я бросила испачканную одежду прямо на пол в ванной комнате. Приняла душ, вымыла волосы. Сполоснула от грязи кеды, постирала в тазу куртку с футболкой и штанами, намотала их на горячий полотенцесушитель в ванной.

Затем отправилась в комнату, где жил Никитин.

Это было жилище холостяка: односпальная кровать, полированный стол, узкий шкаф, все стены в книжных полках. Много книг – в основном фантастика и еще классика: Толстой, Куприн, Чехов…

Хлопнула входная дверь.

– Я вернулся, – заглянул в комнату Никитин. – Сейчас тебя лечить будем.

Он развел на кухне порошок бадяги, довольно противный на вид, да и запах тоже не лучше. Затем я выпростала руку из рубашки, и Никитин осторожно ложкой нанес мне поверх синяка кашицу из этого странного вещества.

Я сидела на кухне с оголенной рукой и плечом, голыми ногами, а Никитин – напротив.

– А если меня все-таки найдут? – сказала я. – И докажут, что это я застрелила Гогу? Вдруг меня все-таки кто-то увидел в парке?

– Мы докажем, что ты не виновата и сделала это вынужденно, – серьезно ответил Никитин. – Это была необходимая самооборона. Но если уж тебя видели, то, значит, и меня тоже должны были увидеть потом. И тогда я скажу, что это я его застрелил, защищая тебя. Из его оружия, поскольку во внеслужебное время такое случилось… И это я заставил тебя молчать после. Так что в любом случае, даже при самом неблагоприятном исходе дела, ты никак не должна пострадать.

– Ты так любишь меня? – серьезно спросила я.

– Да. Очень, – спокойно