Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

не слышала. Для него я буду «крутым папой», папой, который всегда рядом, который понимает, который не ноет о предательствах и не устраивает истерик. А ты… — он намеренно сделал паузу, и его глаза, словно буравчики, впивались в меня, — ты для него останешься уставшей, вечно занятой, озлобленной на весь мир матерью, которая однажды выгнала из дома его отца и разрушила его мир. Ты будешь звонить, спрашивать уроки, пытаться встречаться по выходным, а он будет отмахиваться, ссылаться на дела, на тренировки, на планы с отцом. Ты станешь фоном, Алана. Неудобным, ноющим, вечно чего-то требующим фоном в его новой, яркой жизни со мной. И с каждым днем эта пропасть будет расти. И ты будешь стоять на ее краю и смотреть, как твой сын отдаляется от тебя, и будешь помнить, что это был твой сознательный выбор. Ты предпочла свою гордую позу его счастью.

Его слова обрушивались на меня тяжелыми, отдельными глыбами, каждая из которых сминала внутренние опоры, возведенные мной за минуту перед этим. Я чувствовала, как почва уходит из-под ног, как картина, нарисованная им, ужасающе логична и вероятна. Во мне снова поднялась волна панического, удушающего страха, смешанного с беспомощной яростью. Он видел этот страх, видел, как дрогнула моя нижняя губа, как побелели костяшки на сжатых кулаках, и это придавало ему уверенности, его голос становился громче, назидательнее, пронизанным жгучим презрением.

— Ты вообще думала, как будешь одна тянуть эти бутики? — продолжал он, переходя на новое направление атаки. — Без моей поддержки, без моих связей? Думаешь, поставщики будут так же лояльны к «госпоже Савельевой», как к «супруге Игната Филлипова»? Думаешь, банки будут давать тебе кредиты, когда узнают, что мы в разводе и делим активы? Ты останешься одна, Алана. Совсем одна. С истеричной дочерью, которая ненавидит меня, с сыном, который будет тебя винить, и с бизнесом, который рассыплется в прах, как только я уберу свою руку. И это будет твоя победа? Твоя гордая, одинокая, никому не нужная победа?

Казалось, комната сжималась вокруг меня, стены надвигались, давя грузом его беспощадного прогноза. Я задыхалась, в глазах темнело от нахлынувшего отчаяния и осознания собственного, казалось бы, абсолютного поражения. Он взял меня в кольцо, и все выходы были отрезаны: материнское сердце разрывалось при мысли о потере Васи, гордость была растоптана его циничным анализом моего бизнеса, даже будущее виделось беспросветной, холодной пустыней одиночества. Чувство загнанности в угол, полной безысходности, достигло такой остроты, что перешло в какую-то истерзанную, почти безумную правду. Из самой глубины души, где клокотали боль, унижение и жажда хоть какого-то, пусть самого уродливого, равенства, родились слова. Они вырвались наружу прежде, чем разум успел их осмыслить, отлились в форму чудовищного и отчаянного ультиматума.

— Хорошо! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте, в которой смешались и слезы, и хохот. — Хочешь, чтобы все осталось по-старому? Чтобы мы сделали вид, что ничего не было? Чтобы я проглотила этот ком грязи и продолжила играть в счастливую жену? Я прощу тебя!

Он замер, его брови поползли вверх от изумления, в глазах мелькнула быстрая, жадная искорка надежды — он подумал, что я сломалась, что его тактика сработала.

— При одном условии, — продолжила я, и теперь мой тон стал хриплым, насыщенным такой ледяной, нечеловеческой решимостью, что его надежда мгновенно погасла, сменившись настороженностью. — Ты дашь мне такой же шанс. Шанс «ошибиться». Один раз. Всего один. С кем я захочу. Чтобы мы были квиты. Чтобы эта чаша унижения, которую ты мне поднес, стала общей. Чтобы я могла смотреть тебе в глаза и знать, что мы теперь стоим на одном, грязном поле. Тогда, возможно… возможно, у меня получится забыть. Или хотя бы сделать вид. Тогда, может быть, я смогу снова смотреть тебе в глаза, не чувствуя, что меня сейчас вырвет.

Воцарилась мертвая пауза. Казалось, даже воздух перестал двигаться, застыв в ожидании. Лицо Игната стало абсолютно бесстрастным, только его глаза сузились до щелочек, из которых на меня лился поток немого, нарастающего потрясения. Потом он издал отрывистый, совершенно беззвучный смешок, больше похожий на спазм диафрагмы.

— Ты… ты совсем сошла с ума? — прошипел он наконец, и каждое слово было выточено из льда. — О чем ты вообще говоришь? Какой… какой «шанс»? О чем это?

— Я говорю о справедливости, — ответила я, и лед в моем голосе был теперь крепче, чем в его. — Или ты думаешь, только ты можешь мне изменять? Что ты можешь топтать наше прошлое, а я обязана хранить ему верность, как иконе? Нет, Игнат. Если ты хочешь, чтобы я осталась, чтобы я простила, то цена — паритет. Пусть даже такой, извращенный. Пусть даже такой, грязный. Квинтэссенция нашей новой, сломанной реальности.

И тогда в его глазах что-то надломилось. Каменная маска треснула, обнажив бурлящую лаву первобытной, дикой ревности, той самой, что не имеет ничего общего с любовью, но все — с собственническим инстинктом. Самоуверенность, расчет, холодная манипуляция — все это испарилось в одно мгновение, сгорело в вспышке чистейшего, неконтролируемого животного гнева.

Глава 32

Его пальцы, впившиеся мне в руку выше локтя, не ослабевали ни на йоту, а напротив, сжимались все сильнее, будто стальные тиски, горячие от прилива его крови и холодные от неподвижной, сосредоточенной ярости, что застыла в каждом суставе его напряженной кисти. Боль, острая и пронизывающая, взмывала от места его хватки волной огненного спазма, растекаясь по мышцам предплечья и плеча, но эта физическая боль казалась теперь лишь слабым эхом душевной агонии, что бушевала в его глазах, в двух вершках от моих собственных, заполненных слезами от неожиданности и унижения. Его лицо, так близко, что я различала каждую пору на его коже, каждую мельчайшую морщинку у глаз, обычно таких знакомых и любимых, теперь представляло собой искаженную чужую маску, на которой смешались и переплелись столь сильные и противоречивые чувства, что мой собственный ум отказывался их распознавать и разделять, воспринимая лишь единый вихрь первобытной энергии. В этих глазах, широко раскрытых и потерявших всякую привычную уверенность, бушевала настоящая буря, где клочьями носились и сталкивались вспышки неконтролируемой ревности, черные клубы слепой злобы, острые, как лед, осколки страха и что-то похожее на отчаяние тонущего человека, хватающегося за последнюю, ускользающую соломинку.

— С кем? — повторил он сквозь стиснутые, почти не разжимающиеся зубы, и его голос теперь звучал низким, сдавленным шепотом, который резал слух куда сильнее любого крика, потому что был насыщен кипящей ненавистью и болью, что воздух