Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

— Мам? — тихо, но четко спросила Нелли, и в этом одном слове прозвучал и вопрос, и упрек, и безмолвная готовность встать между нами.

Этот голос и взгляд дочери, холодный и оценивающий, стал ледяным душем, вернувшим меня в реальность. Стыд, жгучий и стремительный, накрыл меня с головой. Стыд за свою слабость, за эту секунду опасной близости с человеком, который причинил нам всем такую боль. Игнат, увидев выражение на лице дочери, отвернулся, его плечи сгорбились под невидимым грузом. Вся минутная мягкость испарилась, оставив после себя лишь гнетущее опустошение и понимание, что некоторые пропасти уже не перейти, даже если из них доносится эхо старой любви.

Нелли не двигалась, она просто стояла и смотрела, и ее молчаливого присутствия оказалось достаточно, чтобы разрушить хрупкий мир, возникший на секунду между мной и ее отцом. Он тяжело вздохнул, больше не глядя ни на одну из нас, зашагал к выходу, на этот раз окончательно. А я осталась стоять посреди комнаты, разрываясь между стыдом, неугасшим трепетом от того почти-поцелуя и отрезвляющим взглядом моей дочери, который напоминал мне, кто я есть и через что мне предстоит пройти — в одиночку.

Глава 33

Я сидела на краю своей постели, сжимая в руках теплую чашку с чаем, который принесла мне Нелли, и наблюдала, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щель между плотными шторами, медленно ползут по узору ковра, освещая пылинки, танцующие в воздухе, такие беззаботные и чуждые моему состоянию. Утро, наступившее после вчерашней ночи, не принесло с собой ни ясности, ни успокоения, лишь оставило послевкусие тягостного, неразрешенного противоречия, когда тело ощущало усталость, а ум продолжал лихорадочно кружить вокруг одних и тех же образов, словно пытаясь разгадать шифр в уже известных словах. Я встала и направилась в кухню, где Нелли перемещалась по так грациозно и легко, готовя нам завтрак, и звук позвякивающей посуды, шипение масла на сковороде, даже ее осторожные шаги, казалось, были выверены до мелочей, чтобы не нарушить хрупкое равновесие этого утра, нависшее между нами невидимой пеленой.

— Мам, кусочек омлета? — спросила она, подходя ко мне. В ее глазах, таких ясных и глубоких, читалась взрослая забота, смешанная с остатками ночного недоумения, увиденного в гостиной — Я добавила немного зелени и сыра, как ты любишь.

— Спасибо, солнышко, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, непривычно для собственного слуха. Я приняла от нее тарелку, ощущая исходящее от еды тепло, такое простое и утешительное, и сделала маленький глоток чая, чувствуя, как жидкость обжигающим потоком стекает внутрь, слегка расшевеливая онемевшее с утра сознание.

Нелли, не отходя, устроилась на соседнем стуле, обхватив колени руками, и устремила на меня свой спокойный, внимательный взгляд.

— Он… он много чего сказал? — тихо спросила она, опуская глаза на мою руку, на которой, я знала, проступали красные, еще не побледневшие следы от его пальцев.

Вопрос повис в воздухе. Я кивнула головой, отодвигая тарелку, и протянула к ней руку.

— Он говорил про Васю, — сказала я наконец, подбирая слова с трудом, будто каждое из них было острым камешком, который приходилось вынимать из глубины души. — Ты видела его в конце. Это было… жалко. Страшно и жалко. Как будто я увидела не сильного человека, которого знала, а его тень, запутавшуюся в собственных сетях.

Нелли кивнула, ее лицо оставалось серьезным, а пальцы поглаживали мою руку.

— Он угрожал, — продолжила я, чувствуя, как при этих словах внутри все сжимается с новой силой. — Угрожал забрать сына, говорил, что сделает из тебя и меня монстров в его глазах, а сам останется героем. Это было… мерзко и расчетливо. А потом… — я замолчала, глотая комок, подступивший к горлу, — потом было что-то из прошлого. Как будто в нем вдруг проснулся тот, кого я… кого мы все когда-то любили. На секунду. И от этого стало еще невыносимее.

— Ты пожалела его, — проговорила Нелли, и в ее голосе не было осуждения, лишь четкое понимание всей сложности этой паутины чувств.

— Пожалела нашу любовь, что умирала, — поправила я ее, снова беря в руки чашку, чтобы занять их чем-то, унять мелкую дрожь. — И испугалась любви, что, оказывается, еще тлеет. Потому что тлеющие угли иногда разжечь страшнее, чем потухший пепел.

Мы помолчали, и это молчание было наполнено всем, что осталось невысказанным, всей болью и всей горькой близостью, возникшей между нами за эти дни испытаний. Потом Нелли поднялась, подошла ко мне и, наклонившись, обняла за плечи, прижавшись щекой к моей голове.

— А я гордилась, — прошептала она. — гордилась тобой. Потому что ты выстояла и не купилась на его слова. Даже когда он пытался дотянуться до самой кромки души. Мы справимся, мам. Я обещаю.

Ее слова стали якорем, который позволил мне немного стабилизироваться в бушующем море собственных эмоций. После завтрака, который я все же заставила себя съесть под ее настойчивым, ласковым взглядом, в душе начало вызревать твердое, холодное решение. Жалость, смятение, ночная слабость — все это было роскошью, которую я сейчас позволить себе не могла. Визит Игната, его слова, его угрозы касательно Васи — все это было грязной игрой на моем поле, игрой, где он использовал мою любовь к сыну как козырь. Но существовало и другое поле, материальное, где царили не эмоции, а факты, документы и право собственности. И там у меня, как я внезапно осознала, находился мой собственный, нетронутый еще козырь. Квартира на Ленинском проспекте, которая всегда считалась нашей семейной.

Мысль о том, что Марика, это существо, разрушившее мою семью, сейчас спокойно проживает в пространстве, которое я создавала с любовью и мыслями о будущем наших детей, вызвала во ярость требовавшую немедленного действия. Ярость, лишенную пафоса истерики, ярость холодную и целенаправленную. Я приняла душ, оделась в строгий деловой костюм, нанесла макияж, тщательно маскируя следы бессонной ночи и слез, и, взяв ключи и папку с копиями документов на квартиру, вышла из дома, ощущая под ногами твердую почву решимости.

Дорога до квартиры прошла в отрешенном состоянии, когда город за окном такси казался ненастоящим, а мое тело двигалось автоматически, подчиняясь воле, сосредоточенной на единственной цели — восстановить справедливость. Я поднялась на нужный этаж, и сердце мое забилось чаще от предвкушения скорого и, как мне казалось, неизбежного разрешения ситуации. Я вставила ключ в замочную скважину, попыталась повернуть его,