Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
Его свободная рука взметнулась, тяжелая и неумолимая, и его пальцы, горячие и влажные, впились в волосы у моего затылка, с силой, от которой заскрипели корни, заплетаясь в тугой, болезненный узел. Он резко, почти грубо, дернул мою голову назад, заставив запрокинуться, обнажив горло, и я замерла в этой унизительной и уязвимой позе, глядя на него снизу вверх, видя, как его тень падает на мое лицо, а его глаза, теперь расположенные еще выше, сверкают в полумраке комнаты нечеловеческим, хищным блеском. Его дыхание, прерывистое и горячее, обжигало мою кожу, пахнущее крепким кофе, дорогим коньяком и острым, животным — запахом его неприкрытой ярости.
— Ты выжила из ума! — прошипел он снова, и каждое слово было подобно капле раскаленного свинца, падающей на мою душу. — Ты… ты даже не думай. Понимаешь? Даже не думай об этом. Никогда. Забудь. Выбрось из головы эту бредовую, сумасшедшую идею.
Он говорил, а его пальцы в моих волосах сжимались и разжимались, передавая невербальную, судорожную дрожь, сотрясавшую все его тело, мощное и напряженное, прижатое ко мне так плотно, что я чувствовала каждую мышцу, каждый жесткий изгиб его торса, одетого в тонкую, дорогую шерсть. И сквозь слои ткани до меня доносилось частое, хаотичное биение его сердца — гулкий, учащенный стук, похожий на барабанную дробь перед казнью, на отчаянные удары молота о стенку грудной клетки, пытающейся вырваться наружу. Этот звук, признак его агонии, казался мне сейчас более откровенным и правдивым, чем любые слова, которые он произносил или мог произнести.
— Попробуй, — продолжил он, и его голос внезапно стал тише, но от этого не менее, а, пожалуй, даже более страшным, потому что в нем сквозил холодный, методичный ужас. — Только попробуй подпустить к себе этого выскочку. Или кого другого. Кого угодно. Ты узнаешь, что будет с тем смельчаком, который рискнет просто взглянуть в твою сторону. Я не буду разбираться, кто он и что он. Я сотру его в порошок. Раздавлю. Оставлю без имени, без состояния, без будущего. Я сделаю так, что само твое имя станет для него проклятием. А тебя… — он наклонился еще ближе, и его губы, горячие и дрожащие, почти коснулись моего уха, а голос стал низким, сдавленным, полным той хриплой интимности, которая когда-то предназначалась для признаний в любви, — тебя я не отпущу. Никогда. Ты слышишь? Ты можешь злиться, ненавидеть, требовать что угодно, но уйти к другому? Стать чьей-то? Позволить кому-то другому дотронуться до тебя, увидеть тебя такую? Нет. Этого не будет. Потому что ты — моя. Моя, Алана. Даже сейчас. Особенно сейчас.
Он выдохнул, и его дыхание обожгло мне кожу.
— Я не позволю тебе забыть, кто ты. Кем была для меня все эти годы. Я буду напоминать. Каждым взглядом, каждым словом, каждой копейкой, которую ты захочешь отнять. Я буду стоять на твоем пути, в твоих мыслях, в твоих снах. Ты захочешь начать новую жизнь, а я буду там, в каждой ее щели. Ты захочешь почувствовать себя свободной, а я напомню тебе о каждой нашей ночи, о каждом смехе Васи, о каждой трещине, которую ты сейчас создаешь. Ты думаешь, ты можешь просто взять и перестать быть моей женой? Стать для кого-то просто… женщиной? Нет. Ты носишь мое имя. Ты — мать моих детей. Ты вплетена в каждую нитку моей жизни. И я… — его голос сорвался, в нем послышался надлом, — я не знаю, как существовать с мыслью, что кто-то другой может это увидеть. Что кто-то другой сможет тебя… иметь. Я не переживу этого. И ты не переживешь. Я сделаю так, что твоя новая жизнь, твоя «свобода», будет для тебя такой же пыткой, какой она станет для меня. Мы будем мучить друг друга. До конца. Потому что по-другому. по-другому просто не может быть. Ты поняла меня? Ты — моя. Даже в аду, который мы друг для друга устроим. Ты вросла в меня, как часть моей собственной плоти, и вырвать тебя — значит искалечить себя.
Он медленно, почти неуверенно разжал свою жестокую хватку в моих волосах, и его ладонь, вместо того чтобы оттолкнуть, все еще горячая и влажная, скользнула с затылка к моей щеке, и его большой палец, грубый и нежный одновременно, с невероятной, пугающей осторожностью коснулся кожи под моим глазом, смахнув одну из навернувшихся слез. Этот жест, столь знакомый и забытый, этот шорох его кожи о мою, пронзил меня острее любой боли, разбив все защитные стены в мгновение ока. Во мне что-то оборвалось, и я почувствовала, как ответное, предательское тепло поднимается к горлу, сжимая его.
— Моя девочка… — прошептал он, и в этих двух словах прозвучала вся история нашей жизни, вся нежность, что когда-то была воздухом, которым мы дышали, и вся бездна, в которую мы теперь падали. Его лицо склонилось ко мне, и на короткий я увидела в его глазах не врага, а своего Игната, который когда-то был моей вселенной. Того, кого я любила до боли, до исступления, до потери себя. И от этого осознания, что эта любовь, растоптанная и изуродованная, все еще жива где-то там, в самом сердце, мне стало бесконечно, невыносимо хуже. Хуже, чем от его злобы, хуже, чем от его угроз. Потому что это значило, что разорвать эту связь будет во сто крат мучительнее.
Его губы почти коснулись моих, и в этом почти-прикосновении витала память о тысячах других поцелуев, о доверии, о доме, который мы построили и который он же разрушил. Весь мой гнев, вся моя решимость таяли, превращаясь в горькую, бессильную жалость к нам обоим, в отчаяние от того, что мы дошли до такого, что даже в объятиях нас ждала только боль.
В этот миг в конце коридора скрипнула дверь. Резкий, отрезвляющий звук. Затем послышались сонные, нерешительные шаги. Игнат замер, его тело напряглось, а в глазах, только что смягченных мукой, промелькнула растерянность. Он отпрянул от меня так быстро, будто нас застали за чем-то постыдным, что, впрочем, и было правдой.
На пороге гостиной, в растянутой футболке и со спутанными от сна волосами, стояла Нелли. Она щурилась от света, ее лицо было бледным и не до конца проснувшимся, но взгляд, скользнувший с
