Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
Я поймала себя на том, что автоматически тянется рука к телефону, чтобы вызвать такси. Пальцы дрожали, скользя по стеклу экрана, но я все же нашла нужное приложение, сделала заказ и, увидев, что машина будет через три минуты, испытала мимолетное чувство облегчения. Напряженное ожидание я провела, глядя на поток машин, которые неслись по улице, спеша по своим неведомым мне делам, и я завидовала этим незнакомцам за рулем, завидовала их простой, понятной цели — доехать из точки А в точку Б, в то время как мое собственное путешествие казалось бесцельным и бесконечным, уводящим в тупик собственных страхов и сожалений, в ту весну, когда рухнули все наши надежды.
Белый седан мягко подкатил к бордюру. Я открыла дверь и скользнула на заднее сиденье, произнеся голосом, который показался мне чужим и безжизненным, адрес своего дома, и машина тронулась, плавно растворяясь в потоке машин. Я откинулась на кожаном сиденьи, закрыла глаза, пытаясь отгородиться от мира, но образы продолжали преследовать меня, настойчивые и яркие. Я чувствовала, как жжет шею под высоким воротником блузки и шерстью пальто, как ноет запястье, сжатое его пальцами, и все мое тело, еще несколько минут назад отвечавшее на его прикосновения предательским трепетом, теперь ощущало лишь осквернение. Я пыталась думать о Марике, о ее наглых словах, о квартире, чтобы разжечь в себе праведный гнев, который давал бы силы, но даже эта мысль не могла пробиться сквозь густой туман стыда и смятения, который окутал меня после того, как я оказалась в его власти, после того как мое собственное тело откликнулось на его грубую ласку, напомнив о другой близости, давно забытой и похороненной под слоем горя.
Осенний город проплывал за тонированным стеклом, в золоте и багрянце опадающих лип, но для меня он был лишь беззвучной декорацией для разыгравшейся внутри драмы. Я смотрела на прохожих, на детей, катающихся на самокатах, на влюбленные пары, идущие под руку, и мне казалось, что я смотрю на них из-за толстого, невидимого стекла, которое отделяет меня от всего этого нормального, простого мира, где люди просто живут, любят, ссорятся и мирятся, не подозревая о тех безднах, которые могут открыться в, казалось бы, самой прочной и надежной жизни. Мы проезжали мимо парка, где еще прошлой осенью мы гуляли с Игнатом, мечтая о будущем, строя планы, которые казались такими несбыточными и такими желанными, и это воспоминание, такое недавнее и такое далекое, пронзило меня острой, ноющей болью, заставив снова закрыть глаза и глубже утонуть в складках пальто, как в коконе.
И тогда, против моей воли, из самых темных, запечатанных уголков памяти стало медленно всплывать то, что я так отчаянно пыталась забыть, то, что случилось весной и что навсегда изменило что-то во мне и в нем, хотя он, возможно, так никогда этого и не понял до конца. Это не было его виной. Нет. Это была не вина, а роковое стечение обстоятельств, личная катастрофа, о которой мы перестали говорить почти сразу, которую я закопала глубоко внутри, надев маску повседневности, маску деловой женщины, погрузившись в работу, в подготовку к дурацкому юбилею, во что угодно, лишь бы не чувствовать, не помнить. Я не хотела об этом вспоминать. Я боялась этой памяти, как боятся прикосновения к незажившей ране, потому что она была связана не с гневом или предательством, а с всепоглощающим горем, с ощущением пустоты и несправедливости жизни, которая отняла то, о чем мы уже смели мечтать вслух.
Мне вспомнился тот день в начале апреля, когда в кабинете УЗИ воцарилась звенящая тишина, которую не мог нарушить даже монотонный гул аппарата. Врач долго водила датчиком по животу, на котором уже едва намечался крошечный, наш мальчик, такой желанный, для которого мы уже купили первые, смешные пинетки, пряча их в шкафу, как самый большой секрет и самую большую надежду. Четыре месяца ожидания. Четыре месяца тихой, осторожной радости, которая светилась в наших глазах, когда мы оставались одни. А потом — это слово. «Замер». Замершая беременность. Наш мальчик, наша мечта, наше будущее — просто остановилось, не успев начаться. И последующие дни слились в одно сплошное, тупое пятно боли: больница, подготовка, аборт, но не аборт выбора, а аборт необходимости, чистка, чтобы не началось воспаление, чтобы сохранить хоть что-то для будущего, которого уже боялись желать. Я помню холод металлической кушетки, белые стены, запах антисептика и глаза Игната, полные такой беспомощной тоски, что хотелось кричать, но не было сил. А потом — пустота. Физическая и душевная. Дом, который вдруг стал слишком большим и слишком тихим. И тишина между нами, тяжелая, как свинец. Он пытался говорить, обнять, но я отстранялась. Моя боль была такой чудовищной, такой интимной, что я не могла впустить в нее даже его. Я боялась, что если открою дверь хоть на щель, эта боль затопит и его, и нас обоих, и мы захлебнемся. Я надела броню. Броню молчания, работы, деловитости. И он остался снаружи.
Машина мягко остановилась у подъезда, засыпанного желтыми листьями. Я открыла глаза, с трудом осознавая, где нахожусь. Водитель что-то сказал, и я, поблагодарив его машинально, вышла на улицу. Резкий осенний ветерок ударил в лицо, заставив меня еще крепче сомкнуть полы пальто. Солнце светило сквозь редкие облака, дети на площадке кричали так же весело, но внутри у меня была холодная пустота, знакомая с самой весны. Я поднялась в квартиру, мои движения были медленными и механическими. В прихожей пахло яблочным пирогом и корицей — Нелли, видимо, решила устроить осеннюю выпечку. Услышав звук ключа, она вышла из кухни, и на ее лице мгновенно появилось выражение тревоги.
