Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

Его губы были жесткими, требовательными, язык вторгся в мой рот без спроса, заполняя его вкусом кофе, власти и отчаяния. Я пыталась отвернуться, оттолкнуть его, но он одной рукой схватил мои запястья, прижал их к столу над головой, а другой принялся расстегивать мою блузку. Пуговицы разлетались, скатываясь по лакированной поверхности. Холодный воздух ударил по обнаженной коже, но тут же его ладонь, горячая и грубая, прикрыла грудь, сжимая так, что я вскрикнула прямо в его рот.

Мысли путались, растворялись в водовороте противоречивых сигналов тела. Отвращение боролось с возбуждением, ярость — с извращенной ностальгией по сили и всепоглощающей власти, которую он всегда имел над моим телом. Он отпустил мои губы, и его рот скользнул вниз, к обнаженной груди, захватывая сосок в горячую, влажную пасть, заставляя мое тело выгнуться в немом крике. Все мое существо вопило против этого унижения, но предательское тепло разливалось по жилам, сжимая низ живота болезненной судорогой желания. Он был прав. Он знал мое тело лучше, чем я сама. Знал, как обойти все защиты, как разжечь огонь желания, который я сама старательно тушила все эти месяцы.

Его пальцы рванули вниз, легко, почти без усилия, проникли под шелковистый слой юбки.

Воздух в кабинете застыл и единственным звуком стало шуршание материала и мой сдавленный вздох, когда его рука уперлась в бархатную преграду трусиков. Через тончайшее кружево он почувствовал жар и влагу, а я — навязчивое, давящее прикосновение его пальцев, искавших путь внутрь. Край чулка, туго обтягивающего бедро, врезался в кожу — резкая, пикантная боль, смешавшаяся с волной сладостного ожидания. Он давил, втискивался сквозь ткань, заставляя кружевную тесьму впиваться в плоть, и каждый нерв в моем теле кричал от этого грубого, животного вторжения.

В этот момент в дверь осторожно постучали, но потом постукивание стали настойчивее.

Игнат замер, его губы все еще были прижаты к моей коже. Он прошипел что-то нечленораздельное, полное бешенства и раздражения. Но не отпустил меня, напротив, его хватка на моих запястьях стала еще железнее, как будто он боялся, что я испарюсь.

— Не-ет, — простонал он снова, на этот раз обращаясь к двери. — Ни за что.

— Игнат Генадиевич, — донесся из-за двери испуганный, но настойчивый голос Марины. — Это срочно. Господин Зотов на линии. Он настаивает…

Имя Зотова подействовало на него, как удар хлыста. Он резко выпрямился, его глаза, затуманенные страстью, прояснились, наливаясь ледяной яростью. Он все еще прижимал меня к столу, но его тело напряглось.

— Скажи ему, что я занят! — крикнул он в сторону двери, и его голос был хриплым, неконтролируемым. — И чтобы больше никто не смел отвлекать меня!

В его крике была паника человека, что чувствует, как сквозь пальцы ускользает последнее, что для него важно. И в этот миг, пока его внимание было приковано к двери, я собрала все остатки воли и сил. Рывком вырвала запястья из его ослабевшей хватки и оттолкнула его от себя, соскальзывая со стола на дрожащие ноги.

— Не трогай меня! — мое собственное шипение прозвучало дико и хрипло. Я обеими руками пыталась стянуть разорванную блузку.

Он повернулся ко мне, и выражение его лица было ужасающим — обожженное желанием, искаженное яростью и каким-то детским, беспомощным недоумением.

— Алана… — он протянул руку.

Но я уже отпрянула, обходя его, как дикого зверя, и бросилась к двери. Моя рука нащупала холодную ручку.

— Стой! — его голос прогремел сзади, и я услышала его быстрые шаги.

Я рванула дверь на себя и выскользнула в приемную, не глядя на остолбеневшую Марину. Я бежала по коридору к лифтам на дрожащих ногах, чувствуя, как по щекам катятся горячие, бессильные слезы, как губы горят от его поцелуя, а на шее пылает клеймо его зубов.

За моей спиной, из-за тяжелой двери кабинета, донесся грохот, от которого вздрогнули стены. Звон разбитого стекла, тяжелый, протяжный, будто падала целая витрина. Или зеркало. Или хрустальная ваза с его рабочим столом.

Я не обернулась. Прижимая к груди остатки одежды, я нажала на кнопку вызова лифта, чувствуя, как каждый нерв в теле звенит от шока, стыда и этого проклятого, невыносимого возбуждения, которое не хотело утихать. Продолжать что-либо говорить с этим человеком было абсолютно бессмысленно. Потому что с ним нельзя было говорить. С ним можно было только воевать или сгорать. И я только что едва не выбрала второй вариант, предав саму себя и все, за что боролась эти страшные дни. Лифт, наконец, открылся, поглотив меня своим холодным металлическим нутром. Двери закрылись, отрезав меня от того ада, который я только что покинула, но я знала — я уносила его частицу с собой.

Глава 36

Я стояла, прислонившись к холодной металлической стенке, и все мое тело трепетало мелкой, неконтролируемой дрожью, будто каждая клеточка, каждый нерв взбунтовались против того насилия над моей волей, что только что совершилось несколькими этажами выше. Я запахнула пальто наглухо, и его мягкая шерсть впервые за сегодняшний день дала мне ощущение слабой защиты от мира и от самой себя. Воздух в кабине лифта был холоден, но мне казалось, что я до сих пор задыхаюсь в горячем облаке его дыхания, его запаха, его невыносимой близости, которая обожгла самую душу, оставив на ней неизгладимый след. Я машинально провела ладонью по шее под тканью воротника, и пальцы наткнулись на пульсирующее пятно; метку, которую он с такой жестокой нежностью оставил на моей коже, словно клеймо собственника на взбунтовавшейся вещи, и это прикосновение заставило меня содрогнуться всем телом, ощутив прилив тошноты и дикого стыда.

Двери разъехались, открывая вид на пустынный холл. Я вышла, и мои каблуки постукивали по каменному полу неуверенно и сбивчиво, выдавая мою растерянность и желание поскорее раствориться в этом безличном пространстве, убежать от самой себя, от воспоминания о его руках, сжимавших меня с такой силой, что казалось, он хочет вдавить меня в себя навсегда, стереть границы между нашими телами и воли. Я прошла через вращающиеся двери, и поток уличного воздуха, наполненного запахом опадающей листвы и городской сырости, ударил мне в лицо, но не принес облегчения, а лишь подчеркнул всю искусственность и гнетущую атмосферу того места, которое я только что покинула, заставив меня еще плотнее закутаться в складки пальто.

Я стояла на краю тротуара, судорожно сжимая ремешок сумки, и пыталась собрать воедино распадающиеся на части мысли, которые метались в голове, как