Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
Звонок в домофон прозвучал резко и неожиданно, заставив меня вздрогнуть и отпрянуть от окна, словно пойманной на месте преступления. Я услышала, как Нелли пошла открывать, и через несколько секунд ее шаги приблизились к моей комнате, а за ними послышались другие, более тяжелые и медленные, но до боли знакомые.
— Мама, — тихо сказала Нелли, приоткрыв дверь, и на ее лице читалась смесь тревоги и досады. — Бабушка с дедушкой. Я… я не знала, что они собирались приехать.
Мне ничего не оставалось, как кивнуть и, накинув на плечи легкий шелковый халат, выйти в гостиную, где у порога уже стояли Изольда Павловна и Геннадий Семенович. Моя свекровь, одетая в элегантное пальто цвета кофе с молоком и с аккуратной, как всегда, прической, смотрела на меня проницательным, оценивающим взглядом, в котором была театральная озабоченность. Свекор, напротив, выглядел усталым и постаревшим; его плечи были ссутулены, а в обычно спокойных и мудрых глазах читалось такое безнадежное разочарование, что сердце мое невольно сжалось от внезапной жалости, совершенно неуместной в данной ситуации. Он молча снял пальто, повесил его на вешалку и прошел в комнату, опустившись в кресло у окна, словно желая максимально дистанцироваться от предстоящего разговора, но его молчаливое присутствие ощущалось как тяжелый, давящий гнет.
— Доченька, родная, — начала Изольда Павловна, не снимая пальто и делая несколько шагов ко мне, ее голос звучал непривычно мягко и проникновенно, как у опытной актрисы, вживающейся в роль всепонимающей и всепрощающей матери. — Мы не могли не приехать. Мы знаем обо всем. Игнат… — она сделала паузу, искусно изображая душевную боль, и покачала головой, — он сам нам все рассказал. Рыдал, представляешь? Совсем как мальчишка. Говорит, жизнь без тебя и детей для него не имеет смысла.
Она подошла еще ближе и взяла мои руки в свои, холодные и сухие, с идеальным маникюром, и ее прикосновение заставило меня внутренне съежиться, но я не отдернула ладони, завороженная этой неожиданной, подозрительной нежностью.
— Я не оправдываю его, — продолжила она, глядя мне прямо в глаза с выражением искренней, почти материнской муки. — Поступок его — гнусный. Подлый. Мужчина не имеет права так поступать с женщиной, тем более с такой, как ты. Но, доченька, ну подумай сама, будь разумной. Ты же всегда была самой разумной. Что в итоге важнее — твоя правота, твое уязвленное самолюбие, или покой наших детей? Васенька… — она намеренно использовала уменьшительно-ласкательное имя, от которого у меня внутри все оборвалось, — он же совсем потерялся. Мальчишка не выходит из своей комнаты, с друзьями перестал общаться. А Нелли… — свекровь бросила быстрый взгляд в сторону кухни, где дочь нарочито громко переставляла посуду, — она вся на нервах, как струна. И это только начало. Ты думаешь, они не почувствуют, что будет дальше? Суды, дележ имущества, грязь, которая неминуемо выплеснется наружу. Сплетни. А твои бутики, твое дело, которое ты создавала с таким трудом? Поверь мне, одна только тень скандала в семье может погубить репутацию в нашем кругу. Кто захочет покупать одежду у женщины, которая не смогла сохранить собственную семью?
Каждое ее слово было отточено, как лезвие, и вонзалось не в броню гнева, а в мягкие, незащищенные ткани моих страхов и сомнений. Она говорила тихо, убедительно, с придыханием, и ее аргументы, поданные под соусом показной заботы, казались неопровержимыми и страшно логичными. Я чувствовала, как под их напором моя решимость, и без того подточенная вчерашним потрясением, начинает трещать и осыпаться, как песчаный замок под набегающими волнами.
— Он вину признает, — настаивала Изольда Павловна, слегка сжимая мои пальцы. — Он готов на все. На любые условия. На психолога, на отчеты, на что угодно. Он умоляет дать шанс все исправить. Зачем же рвать живое, доченька? Зачем доводить до точки, после которой уже не будет возврата? Да, он сволочь. Согласна. Но он — отец твоих детей. Плоть от плоти их. И он тебя… — она снова сделала многозначительную паузу, — он тебя любит, по-своему. Как умеет. Сильно и глубоко. Просто сбился с пути, запутался. Разве ты сама идеальна? Разве в последнее время ты давала ему то, в чем мужчина нуждается? Внимание, тепло, женскую мягкость? Ты вся в работе, в своих делах. Он, конечно, не прав тысячу раз, но и ты не безгрешна.
В этот момент с кресла у окна послышался тяжелый, усталый вздох. Геннадий Семенович не произнес ни слова, но весь его вид — опущенные плечи, руки, бессильно лежащие на коленях, взгляд, устремленный в дождь за окном, — говорил громче любых упреков. Он выглядел не как союзник жены в ее манипулятивной игре, а как человек, сломленный поведением сына и всей этой грязной историей, и его молчаливое осуждение, направленное, казалось, не столько на меня, сколько на Игната и на сложившуюся ситуацию в целом, давило на меня с невероятной силой. Я понимала, что он здесь не для того, чтобы атаковать, а как живое воплощение того самого разочарования и стыда, которое, по логике свекрови, должно было обрушиться на головы наших детей, если я пойду до конца.
Во рту пересохло, а в груди защемило тупой, ноющей болью, которая была мне знакома слишком хорошо — это была боль вины, навязанной, искусной, но оттого не менее реальной. Образ Васи, молчаливого и отстраненного, и Нелли, пытающейся казаться сильной, но каждую ночь слышащей мои подавленные рыдания, встал перед глазами с пугающей отчетливостью. А за ним потянулась вереница других картин: пустые витрины бутиков, отвернувшиеся знакомые, шепот за спиной. Игнат, умоляющий о прощении. И то самое, самое страшное — жизнь без него, одинокая и холодная, в которой мне придется каждый день видеть боль в глазах детей и знать, что я, их мать, сознательно пошла на это, предпочла свою гордость их благополучию.
Изольда Павловна, видя мое
