Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
— Мама? Что случилось? Ты… ты промокла? — она подошла ближе, и ее глаза, такие зоркие и любящие, сразу вычитали во мне следы потрясения, куда более глубокого, чем просто осенняя непогода. Она увидела мои распухшие, невидящие глаза, мое пальто, наглухо застегнутое в теплой квартире, и, конечно, не могла не заметить, как я инстинктивно поправляю воротник, пытаясь скрыть след на шее, который жгло, как клеймо.
Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и неуверенной, гримасой, ничего общего не имеющей с радостью.
— Нет, просто ветрено. И… устала. Дела… — я махнула рукой, делая шаг в сторону своей комнаты, мне отчаянно нужно было побыть одной, смыть с себя все следы этого дня, этого человека, этого воспоминания, вновь нахлынувшего с невероятной силой.
Но Нелли не отставала. Она взяла меня за руку, и ее прикосновение было теплым и твердым, таким отличным от того, другого, властного и требовательного.
— Мама, погоди. Ты вся дрожишь. Иди сюда, садись. Я как раз чай заварила, с имбирем. Согреешься как раз.
Она почти силой усадила меня на кухонный стул, и я не сопротивлялась, чувствуя, как последние остатки сил покидают меня, и я готова была просто расползтись, как кукла с опилками. Я сидела, глядя на пар, поднимавшийся над кружкой в форме тыквы, которую Нелли купила как-то в шутку, и слушала, как дочь наливает чай, и этот простой, домашний звук был невероятно успокаивающим, якорем в бурном море сегодняшних событий и прошлогодней боли. Она поставила передо мной кружку с золотистым, ароматным чаем и села напротив, положив подбородок на сложенные руки, ее взгляд был мягким и безгранично внимательным.
— Ты была у него, в офисе, да? — спросила она тихо, без осуждения.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что голос подведет и предательская дрожь, а за ней и слезы, выдадут все, что творилось у меня внутри, всю ту смесь ярости, унижения и старой, никогда не заживающей боли. Я взяла кружку в ладони, ощущая исходящее от керамики тепло, и сделала маленький глоток, чувствуя, как пряно-горячая жидкость обжигает губы и постепенно разливается внутри, слегка оттаивая лед, сковавший мою душу с того самого апрельского дня.
— Он снова пытался… давить? Через Васю?? — в голосе Нелли прозвучала жесткая, почти мужская нотка готовности к бою, и в ее глазах мелькнула решимость, которую она унаследовала и от меня, и от него, но направленная теперь на его же защиту от него самого.
— Нет — наконец выдохнула я, глядя на узоры пара, которые клубились над чаем. — Он… он говорил о нас. О том, какими мы были до… до всего этого. До Марики. До весны. И я… я не смогла… — голос мой сорвался, превратившись в хриплый шепот.
Я замолчала, чувствуя, как к горлу подкатывает предательский ком, горячий и колючий, и как глаза снова наполняются влагой. Нелли молча ждала, давая мне время собраться с мыслями, и ее терпение было бережным, что от этого хотелось плакать еще больше.
— Он напомнил мне, какой я была. Какой мы были. Когда мы еще смели мечтать. И от этого стало еще больнее, Нелли. Невыносимо больно. Потому что это правда. Мы все разрушили. И не только из-за Марики. Еще раньше.… — я снова замолкла, стиснув зубы, сжав веки, пытаясь силой воли загнать обратно те образы, те звуки, тот запах больницы, которые рвались наружу. Я посмотрела на дочь сквозь пелену слез, и в ее глазах я увидела не только сочувствие, но и глубокое понимание. Она знала. Она, конечно, знала. Она видела, как мы с Игнатом замолкли, как из дома ушла трепетная надежда, как я погрузилась в работу с каким-то исступленным, болезненным рвением, лишь бы не оставаться наедине с пустотой в животе и в душе.
— Мама, — сказала Нелли очень-очень мягко, протягивая через стол руку и накрывая мою холодную, все еще дрожавшую ладонь своей теплой, сильной рукой, — ты не обязана ничего рассказывать. Ни мне, ни ему. И ты не обязана винить себя. Ни в чем. То, что случилось тогда… это была не твоя вина. Ты слышишь? Ни твоя, ни папина. Это просто страшная, несправедливая случайность. Плод замер. Так бывает. От этого не застрахован никто. Но это не повод хоронить себя заживо. Это не повод отказываться от всего — от него, от себя, от возможности когда-нибудь снова… — она запнулась, не решаясь договорить, но я поняла. От возможности снова попробовать. Снова захотеть. Снова рискнуть.
Ее слова сняли какую-то внутреннюю задвижку, и слезы, которых я не позволяла себе так долго, хлынули из моих глаз, обжигая щеки и падая в кружку с чаем, растворяясь в его золотистой глубине. Я плакала не только из-за сегодняшнего унижения, не только из-за его измены и наглой девчонки в моей квартире. Я плакала обо всем — о маленьком, так и не родившемся мальчике, о пинетках, которые до сих пор лежат в моем шкафу, завернутые в ткань, о стене молчания и боли, которую сама возвела между мной и человеком, который тоже страдал, о том, что наша любовь, такая сильная и всепоглощающая, оказалась хрупкой перед лицом настоящего горя, и разбилась, дав трещину, в которую и пролезла потом вся эта грязь с Марикой.
Нелли встала, обошла стол, обняла меня за плечи и прижалась щекой к моей голове, и в ее молчаливой поддержке было больше силы и настоящего утешения, чем в любых словах и угрозах. Я сидела так, позволив слезам течь, чувствуя, как они постепенно, медленно смывают с души слои окаменевшей боли, стыда и ледяного одиночества, обнажая под ними вечно живую и уязвимую сущность — просто женщину, которая любила, теряла, страдала и теперь, в эту сырую осеннюю пору, пыталась найти в себе силы жить дальше, дышать полной грудью, несмотря ни на что.
Глава 37
Очнувшись от тяжелого, беспокойного сна, в котором обрывки вчерашнего кошмара в кабинете Игната смешивались с давними, затуманенными слезами воспоминаниями о больничной палате, я лежала неподвижно, уставившись в потолок и пытаясь собрать воедино распадающиеся на части мысли, которые, словно осколки разбитого зеркала, отражали лишь искаженные фрагменты реальности и причиняли острую, ноющую боль при любой попытке прикоснуться к ним. Тело мое ныло, будто после долгого и изматывающего падения с высоты, а на шее под высоким воротником ночной рубашки пульсировало и жгло то самое место, где его губы оставили свой
