Я с тобой не дружу - Саша Кей
– Может, и много, – горячечный шепот прямо в ухо. – Но ты моя. Вся с потрохами. Никто к тебе не прикоснется. Ясно?
Грош цена его словам.
– Да иди ты! Ты, значит, будешь заваливать всех девчонок в округе, а я буду ждать тебя в «Амандине»? Зашибись перспективы!
Жалящий поцелуй в висок, отравляющим своим ядом. Вокруг нас уже собирается толпа с телефонами.
– Не ревнуй. Других не будет.
Как бы я хотела поверить. Мне стыдно перед самой собой за эту надежду.
– Делай, что хочешь! Спи, с кем душе угодно! Только меня оставь в покое!
Рэм рывком разворачивает меня лицом к себе и рычит в лицо:
– А ты, выходит, готова с другими, хотя думать будешь только обо мне?
– А ты не золото и не мечта! С чего мне о тебе думать? Я тебя забуду! Забуду!
На высоких оборотах мы орем друг на друга на это парковке у парка. Еще светло, и мы наверняка отлично выйдем на видео тех, кто хихикая снимает нас сейчас, думая, что это парочка ссорится.
– Я тебе не позволю. И да я буду спать, с кем захочу. И тебе придется с этим смириться, потому что я хочу тебя. Так что не проси меня оставить тебя в покое. Это нереально.
Он кричит об этом на всю улицу, не стесняясь зевак.
Я не выдержав луплю его груди кулаками, но Рэм притягивает меня к себе и впивается грубым поцелуем под улюлюканье толпы. Он целует, а я реву. Как последняя идиотка.
И мои слезы смешиваются с кровью из его лопнувшей губы. Этот привкус металла, сигарет и соли – это вкус моей первой любви.
Разорвав этот болезненный поцелуй, Рэм утыкается своим лбом в мой и, глядя в глаза, обещает:
– Прости. Я буду твоим.
– Ты худший. Ты мне не нужен, – сиплю я, и выходит это жалко и неправдоподобно.
– Какой есть. Прости.
– Вот так просто? С какой стати?
– Можешь не просто, – Рэм прижимает мою голову к груди, зарываясь пальцами мне в волосы. – Можешь отомстить мне. Только не ходи с другими. Я им всем рожи распишу.
– С чего бы мне считаться с тобой, а? – бубню я сквозь слезы в холодную кожу косухи.
– Сонь, я, походу, люблю тебя… Это достаточно серьезная причина?
Глава 39. Рэм
Выпалив признание, больше похожее на наезд, чувствую себя идиотом.
Впервые в жизни я сказал такое, и теперь меня оглушает немыслимый грохот собственного сердца.
Я пульсирую, а Сонька замирает в моих руках, и я не знаю, что она сейчас выкинет: обнимет крепче или вдарит между ног.
– Соня, не молчи, – хрипло выдавливаю из себя, потому что нервы не выдерживают.
Слышу прерывистых вздох и бубнеж, который я не разбираю.
– Что? – холодея, переспрашиваю я.
– Я тебе не верю, – четко произносит Соня, загоняя длинный ржавый гвоздь прямо в мое нутро.
Припечатывает, а сама не выпускает из рук мою куртку. Вот-вот выдерет клок, кожа уже скрипит.
Меня разрывает на тонкие лоскуты, и лишь то, что Сонька все еще прижимается ко мне, не дает мне развалиться.
– Не верь, – соглашаюсь я, ощущая себя дешевкой. Это ведь я сам растоптал ее доверие. – Только это правда. И будет, как я сказал, просто потому что по-другому не получится. Я не смогу тобой делиться…
Мой голос становится все ниже и тише, и кажется, будто я говорю на неразличимых частотах, но Сонька считывает эти вибрации, она им внимает. И я мечтаю, чтобы они проникли ее, пронзили ее насквозь. Может, так она поймет, что я не вру.
Ломка, что меня настигла, когда Жданова решила, что я ей больше не друг, ничто по сравнению с той агонией, которая накрывает меня при одной мысли, что она будет не со мной.
Походу, я теперь понимаю Горелова, который без Инги творит лютую дичь.
Руки сами стискивают Соню сильнее, когда она, повозившись внутри хватки, надумывает отстраниться. Ощущение, будто вместе с собой она забирает кусок меня. Очень важный кусок, необходимый для поддержания жизни.
– Пусти, – пряча глаза, шмыгает Жданова.
– Сонь? – меня лихорадит. Это все? Больше она ничего не скажет? – Соня…
Я пытаюсь заглянуть ей в глаза, чтобы хотя бы в них прочесть ответ.
– Не смотри, я страшная, – отворачивается она.
Мне хочется ее встряхнуть! Господи, я тут бесконечно умираю в каждой зацикленной секунде, а она беспокоится по поводу косметики!
А Соня вдруг замечает, что вокруг нас толпа, и, пискнув, закрывает лицо руками.
– Пошли отсюда быстрее, – сипит она.
Злобно зыркнув на зевак, я перехватываю ее дрожащие ледяные пальцы и веду к ближайшей парковой аллее, лавируя между машинами. Иду на автопилоте. Перед глазами плывет, будто это не Соня, а я качественно умылся слезами. Из-за того, что Жданова все еще молчит, меня потряхивает.
Как в трансе довожу нас до первой же скамьи, падаю на нее и дергаю Соню на себя. Сгребаю ее в охапку, оплетаю собой, зарываюсь носом ей в шею и слушаю затихающие судорожные всхлипы.
И понимаю, что мне так страшно, что просто пиздец.
Нет. Соне от меня никуда не деться.
Наизнанку вывернусь, но она со мной останется. Рядом будет.
Но смогу ли я достучаться?
Она выстроила вокруг себя стену из обид и бетона. От меня стену. И я сам подкинул ей материал для строительства.
Я мудак. Но что я буду делать, если Соня не простит? Мне недостаточно пустой оболочки. Я ведь тоже знаю ее наизусть. Я помню, как она умеет делиться теплом. И без него мне каюк.
Сколько мы так сидим, я не знаю. Начинает темнеть, и над нами загораются фонари. Сонька начинает подрагивать, подмерзая.
Расцепив руки, я расстегиваю куртку, и пытаюсь запихнуть Жданову поглубже. Она так погружена в свои мысли, что позволяет мне это. И я рискую еще.
Дую ей в ухо, от чего она как обычно нервно хихикает.
За подбородок поворачиваю ее лицо к себе.
При виде зареванных глаз чувствую себя последней тварью. Соня немного напоминает панду. Тушь, что удивительно, на месте, а вот карандаш поплыл, но сейчас Сонька мне кажется самой красивой на свете, и я готов вновь и бесконечно
