Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

дочерью вам нужно вести себя максимально корректно. Не давить. Не упрекать за то, что она “пожаловалась” отцу. Это только усугубит положение. Продолжайте заботиться о ней, если она стремится уехать к отцу, как часто бывает в подобных ситуациях, то отпустите. Ваше спокойствие и последовательность сейчас лучшая защита от его нападок. И, Ольга, — она делает паузу, — не вините себя. Дети в таких ситуациях часто становятся орудием в руках манипуляторов. Ваша задача не играть в эти игры, а оставаться взрослой. Вы справитесь?

— Постараюсь, — выдыхаю я.

— Отлично. Пришлите мне скриншот сообщения от вашего супруга. Я подготовлю ответ на возможные претензии. И помните — это лишь еще один этап давления. Почва из-под ног не уходит. Она просто стала немного зыбкой. Но мы на ней устоим.

Мы прощаемся. Я опускаю телефон на стол и смотрю на свои руки. Они уже не дрожат. Вместо паники внутри теперь тревожное, но четкое понимание: игра стала еще грязнее. И правила ужесточились.

Я иду к комнате Ани. Стою у ее двери, прислушиваюсь. Тишина. Она не рыдает, не разговаривает по телефону. Не слышно, чтобы она собирала свои вещи. За дверью просто тишина.

Я стою, а внутри ощущение, что хоть она и пытается играть на моих эмоциях, но сама не знает, чего хочет на самом деле. Я еще немного нервничаю, но теперь у меня есть инструкция, как действовать.

Денис хочет играть на эмоциях? Хорошо. Но я буду играть на территории логики и доказательств. Потому что терять мне уже нечего.

Глава 31

Оля

На следующее утро я снова оказываюсь у комнаты Ани, слушая тишину за ней. Решение вызревает во мне медленно, как тяжелый, холодный камень. Осада не работает. Ее замкнутость и моя принципиальность — это тупик. И этот тупик Денис с удовольствием превращает в свое оружие. Нужно ломать шаблон.

Я стучу. Довольно настойчиво.

— Аня. Выйди, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Минута молчания. Потом щелчок замка. Она стоит на пороге, бледная, с опухшими глазами. Выглядит не как воин, а как загнанный, испуганный зверек.

— Я так понимаю, ты уже не собираешься жить с ним? — начинаю я довольно резко.

— Пока нет. А что? Уже хочешь, чтобы я уехала?

— Я пришла сказать о том, что если ты все же остаешься здесь, то я хочу, чтобы между нами все было как прежде. Во-первых, я хочу попросить тебя о помощи. Мои силы не бесконечные, я устаю, мне тоже бывает сложно, поэтому если можешь, то помогай мне хотя бы по дому. Приготовить, прибраться. Это не что-то нереальное. Это в твоих силах. Во-вторых. Мне хватает сейчас нервотрепки, чтобы еще и дома находиться в постоянном напряжении. Поэтому я не против того, чтобы ты отправилась к отцу на сегодня, раз ты не готова к переезду. А я так понимаю, что ты не готова, — говорю я, не давая ей возможности огрызнуться или поспорить, но этого не происходит.

Она моргает, не веря в то, что я говорю.

— Что?

— Ты слышала. Собирайся. Я позвоню ему, скажу, что ты приедешь.

Она все еще смотрит на меня с недоверием, но в ее глазах уже мелькает что-то вроде надежды. Побега. Хотя бы на день.

— Только на сегодня? Ты же потом позволишь мне вернуться? — осторожно спрашивает она, и в ее словах я чувствую страх. Она боится. Где-то в глубине души она понимает, что не нужна отцу на постоянной основе, но пока не готова это принять.

— Ты думаешь, я способна выставить тебя за дверь на ровном месте?

— Н-нет? — запинаясь, спрашивает она. Я отрицательно качаю головой с тяжелым вздохом. — Почему?

— Потому что я вижу, как тебе тяжело здесь. И потому что…, — я делаю паузу, подбирая слова, которые были бы правдой, но не слабостью. — Я не хочу, чтобы эта война между мной и твоим отцом уничтожала тебя. Тем более мой адвокат сказал, что сейчас, на данном этапе, это не навредит.

Пока она нехотя собирает сумку, я звоню Денису и сразу ставлю разговор на запись. Он берет трубку с плохо скрываемым торжеством.

— Ну что, одумалась? Готова сдаваться?

— Аня приедет к тебе, — говорю я ровно, игнорируя его тон. — После этого ты привезешь ее домой. Не вздумай отправлять ее поздно вечером одну на такси или автобусе. Не забывай, что она твоя дочь.

Он что-то бормочет про “поздно спохватилась”, но в его голосе слышно удовлетворение. Он считает это своей победой. Пусть пока считает.

Я провожаю Аню до лифта. Она молча идет впереди, не глядя на меня. Когда она нажимает кнопку, я кладу руку ей на плечо. Она вздрагивает.

— Я люблю тебя, — говорю я тихо, но четко. — И я делаю это не из злости. Я пытаюсь… нас защитить. Тебя, Максима, себя. Даже если ты сейчас этого не понимаешь.

Она не отвечает. Не оборачивается. Просто отворачивается, чтобы я не увидела, может быть, дрожание ее губ. Двери лифта открываются. Она заходит, а я остаюсь одна на площадке, слушая, как механизм увозит ее вниз.

Сразу после этого я еду на работу. Пытаюсь взять себя в руки, убедить в том, что это просто сложный период и его надо пережить. Но концентрации нет. Кисть в моей руке зависает над левкасом иконы, мысли разбегаются.

Я представляю, что там происходит. Он, наверное, везет ее в тот самый дом с бассейном. Интересно, чей он? Он купил его за наличку? А если так, то на кого оформил? Без моего согласия он не мог оформить его на себя, тогда на кого? Или он не его?

Отправляю адвокату сообщение, информируя о новой недвижимости, но поясняю, что не уверена во владельце.

А еще он, наверное, покупает ей все, что она захочет. Упивается ролью щедрого спасителя, который вытащил дочь из “нищеты и тирании” злой матери.

После работы еду домой. Сегодня намного раньше, чем обычно, потому что хочу быть уверенной в том, что Аня меня не подведет. Не после того, как мы с ней поговорили, и я дала ей понять, что между нами с ней ничего не изменилось.

Время тянется мучительно медленно. Максим, видя мое состояние, молча делает чай и ставит передо мной. Мы не говорим об Ане. Но его молчаливое присутствие — небольшая опора.

К одиннадцати часам вечера