Там, где кричат тихие сердца - Виктория Холлидей

Я поднимаю взгляд на звук приближающихся шагов.

— Эй, Анджела? Ты знаешь, кто такой Эндрю Стоун? Он должен заселиться в люкс «Мидоу-лейн» сегодня, но я не могу найти о нем никакой информации в интернете.

Ее брови хмурятся.

— Ты пробовала архивы?

— Все, — я пожимаю плечами. — И вот еще кое-что. — Я указываю на экран. — Он забронировал номер с зашифрованного адреса электронной почты, а платеж поступил из… — я щелкаю на второй экран. — Швейцарии. Банковский перевод.

— Странно, — говорит она. — Похоже, этот человек приложил немало усилий, чтобы скрыть свою личность.

— Может, он знаменитость под вымышленным именем, — предполагаю я.

— Да, вполне возможно. Хотя они обычно бронируют через агента или ассистента, — она постукивает по стойке длинными, идеально ухоженными ногтями. — Думаю, скоро мы все узнаем. Я пойду за кофе. Хочешь?

— Нет, спасибо, я в порядке, — рассеянно отвечаю я, не отрывая глаз от экрана. Меня не покидает ощущение, что я что-то упускаю.

Люди, которые могут позволить себе люкс «Мидоу-лейн», не могут существовать без цифрового следа. У них есть пиарщики, фотографии в прессе, скандалы, девушки, продающие истории газетам. Но никак не пустота.

Разве что они действительно хотят, чтобы было именно так.

И почти в тот же миг, когда я выхожу из браузера, в лобби входит мужчина, и даже не поднимая век, я знаю, что это он.

Стук кожаных ботинок по мрамору заставляет меня вскинуть голову.

Затем я забываю, как дышать.

Мужчина идет, наклонив голову и разговаривая по мобильному телефону, но, хотя его лицо скрыто от посторонних глаз, одно лишь его присутствие завораживает. К его движениям прикованы не только мои глаза, каждый в вестибюле наблюдает за ним. И женщины, и мужчины.

Мы все следим за его плавными шагами по мраморному полу, за безупречно сшитым костюмом, обнимающим каждую линию тела, каждую мышцу.

Запах свежесваренного кофе оповещает меня о возвращении Анджелы.

— О боже… — выдыхает она, перехватывая мой взгляд.

И тут осознание, что он направляется прямо к только что вымотому Наталией полу, возвращает меня к жизни.

— О, сэр… — окликаю я. — Извините, сэр…

Все его внимание полностью сосредоточен на телефоне и не слышит моего слабого предупреждения. Не думая, я выскакиваю из-за стойки и бросаюсь к нему, вытянув ладони вперед.

— Подождите... — Мой расчет, где заканчивается сухой участок пола и начинается мокрый, оказывается неверным, потому что я теряю равновесие и с приличной скоростью скольжу прямо к мужчине.

— Сера! — беспомощно окликает меня Анджела.

Он поднимает голову как раз в тот момент, когда мои ноги скользят к нему, а корпус откидывается назад. Я зажмуриваюсь, готовясь к жесткому удару копчиком о мрамор и к тому, как горячая волна стыда обрушится мне в лицо, но ничего не происходит. Вместо этого большая, невероятно мускулистая рука подхватывает меня снизу и поднимает на руки.

Я чувствую себя женщиной с той самой знаменитой фотографии, сделанной в конце войны. На ней она выгибается назад, а солдат склоняется над ней, его губы страстно прижаты к ее рту. Мои ноги висят, словно сделанные из желе, руки обвивают шею мужчины, а он нависает надо мной с напряженной челюстью и мягким блеском в глазах. Лобби будто растворилось в воздухе. Сейчас не хватает только поцелуя.

— Пол мокрый, — говорит он с легкой насмешкой в голосе.

Мне неважно, что он просто констатировал очевидное, потому что его голос такой... бархатный. Он звучит, как звуковой эквивалент дорогого сигарного дыма, стелющегося над выдержанным бурбоном. Его глаза бездонные, форма рта завораживающая. Я не могу отвести взгляд, даже когда он ставит меня на ноги и медленно убирает руку.

— С… спасибо, — заикаюсь я. — Мне так жаль.

Его темные глаза на секунду сужаются, словно он меня оценивает. Потом его взгляд лениво скользит по моему телу, и жар мгновенно приливает к моим щекам.

Я всегда была пышной, и так было с самого детства. Все мои сестры очень стройные, пошли в маму, а мне достались гены прошлых поколений, которые цепляются за каждую калорию, будто от этого зависит их жизнь.

Конечно, я пробовала все, чтобы сбросить вес и вытянуть силуэт — диеты, голодовки, изнуряющие программы тренировок, но ничто не удерживалось надолго и ничто не срабатывало. Я такая, какая есть.

Трилби говорит, что у меня завидные пропорции между талией и бедрами, так что, наверное, это можно считать плюсом. Но как этот греческий бог ухитрился подхватить меня одной рукой, остается загадкой.

Я украдкой смотрю на его бицепс, выпирающий из-под костюма, и про себя благодарю Бога за то, что именно он поймал меня, потому что если бы это оказался кто-то другой, мы бы наверняка оба рухнули на пол.

Его взгляд на миг задерживается на моем бейджике, а потом снова поднимается к лицу, и глаза чуть расширяются, но лишь на долю секунды.

Как-то я вспоминаю, кто я и что должна делать.

— Добро пожаловать в «Харборс Эдж», — говорю я с улыбкой. — Вы, должно быть, мистер Стоун.

Его взгляд снова сужается.

— Да. — Он коротко и крепко пожимает мне руку, пока я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на внезапный жар, который разливается и подбирается к подмышкам.

— Давайте оформим заезд и разместим вас, — говорю я, с облегчением отворачиваясь от его жара и ведя его обратно к стойке.

Мои ноги подкашиваются, и я всем телом ощущаю, как его взгляд скользит по моим изгибам, пока я прохожу перед ним. Мне приходится ухватиться за край стойки, чтобы удержаться на ногах, когда я обхожу ее. Анджела слегка наклоняет голову, заглядывая мне через плечо, и ее губы остаются скрытыми от посторонних глаз.

— Ну что ж, — шепчет она прямо мне в ухо. — Я недооценила тебя, Серафина Кастеллано. Я и сама не смогла бы устроить это лучше, даже если бы попыталась.

Мои глаза расширяются, щеки заливает жар, но я все же заставляю себя улыбнуться нашему новому гостю.

Его веки чуть опущены, угольно-черные ресницы отбрасывают тени на скулы, а нижнюю губу он прикусывает, пряча улыбку.

И в этот миг кажется, что он услышал каждое слово.

Глава 2

Серафина

Прошло два дня с тех пор, как я заселила мистера Эндрю Стоуна в люкс «Мидоу-лейн».

С тех пор я не видела его ни разу, кроме как в своем воображении, которое то и дело возвращается к этим глубоким глазам и резкой линии челюсти, а