Там, где кричат тихие сердца - Виктория Холлидей

— О, Боже, — выдыхаю я.

Я то теряю сознание, то возвращаюсь, и каждый раз меня пронзает осознание звуков моего беспокойного, хриплого дыхания. Он доводит меня до безумного исступления, но у меня нет сил стыдиться.

Грудь кажется тяжелой и набухшей, пока он не осыпает ее поцелуями, а мои бедра начинают сами двигаться, ища его пальцы на клиторе. Он дразнит меня, уделяя ему внимание лишь короткими прикосновениями, прежде чем снова вернуться к ласкам моего входа.

С моих губ срывается стон.

— Пожалуйста…

Его рот отрывается от моего соска с влажным звуком, и он смотрит на меня.

Мне уже все равно. Долгие мучительные ласки довели меня до края безумия, и теперь я не думаю о том, что ненавижу этого мужчину, его мягкие, искусные пальцы и коварный язык. Я просто хочу кончить.

— Пожалуйста, — шепчу я снова.

Его пальцы скользят по моим складкам, а я хватаюсь за простыни сжатыми кулаками.

Из горла вырывается звук, который я даже не узнаю.

Наконец он склоняется, снова захватывает сосок губами и яростно втягивает его в рот. Его пальцы находят скользкий клитор и начинают обводить его кругами, все сильнее и настойчивее. Кровь приливает к самому центру, и я отрываюсь от постели с беззвучным криком.

У меня кружится голова от пережитого. Я чувствую, как Андреас поднимается на колени и произносит что-то вслух, но осознаю, что именно он делает, слишком поздно.

Его слова эхом доносятся до меня, будто сквозь вату:

— Я хочу видеть тебя.

Свет вспыхивает слишком ярко, и все плывет перед глазами. Когда его лицо наконец проясняется, кровь в жилах застывает. Все то, что еще мгновение назад горело во мне, превращается в лед.

Его рот приоткрыт, а на лбу вздулись вены. Я даже не поняла, как в каком-то забытьи позволила ему стянуть мои шорты ниже бедер. Теперь его взгляд вонзается в мои бедра.

Время замирает. Дыхание прерывается.

И когда он поднимает глаза, они остры, как осколки стекла, а за этой остротой бушует пламя.

Он говорит не так много, как большинство мужчин, не наслаждается звуком собственного голоса, как прочие самовлюбленные эго, но когда все же произносит слова, они кристально ясные и режут, как осколки.

И эти слова наполнены такой яростью, что она почти ломает мои кости.

— Кто сделал это с тобой?

Меня пронзает замешательство.

— Что?

Его зубы скрипят.

— Кто. Сделал. Это. С. Тобой.

Страх растекается по венам. Он выглядит так, будто готов кого-то убить, и это совсем не та реакция, которую я ожидала.

— Никто, — шепчу я.

— Лжешь, — бросает он.

Я хмурюсь. Как, черт возьми, он может этого не знать?

Его рычание заставляет холод пробежать по груди.

— Кто?

Мои губы шевелятся, но звука почти нет.

— Я, — шепчу я.

Он моргает, и голос опускается до смертельного шепота:

— Что?

— Я, — повторяю я. — Я сделала это сама.

Его веки опускаются, брови хмурятся, и он качает головой, словно ослышался. Когда он снова открывает глаза, в них мелькает чувство, которое я не могу прочитать.

— Ты сделала это?

Мои губы дрожат.

— Да.

Он откидывается назад еще дальше и проводит рукой по лицу.

— Зачем?

— Я… — мой взгляд мечется по комнате в поисках ответа. — Я не знаю, почему я это делаю.

Его глаза сужаются. Он не верит.

Меня охватывает паника.

— Это убирает боль.

Его губы кривятся, и взгляд вновь скользит по моим бедрам. Он медленно качает головой, и в этом движении чувствуется разочарование. Потом он пронзает меня острыми, как лезвия, черными глазами.

— Чем ты это делала? Бритвой?

Я отшатываюсь. Ощущение такое, будто кто-то прошелся по самой хрупкой части моей души в грязных ботинках с шипами. Я никогда не чувствовала себя более обнаженной, более беспомощной и более униженной.

Он осторожно касается самого свежего пореза кончиком пальца, и это пробуждает во мне неожиданную искру жажды, уходящую глубоко в кожу. Он понимает, что это не давняя привычка, этот надрез был сделан всего лишь вчера. Он снова качает головой, теперь уже с печалью, и я не могу этого вынести. Я не могу больше видеть это выражение на его лице: сожаление, разочарование, горечь.

Я поднимаюсь, прижимаю колени к груди и зарываюсь лицом в них.

— Прошу тебя, оставь меня одну, — бормочу я.

Я надеюсь каждой клеткой сердца, что он исполнит мою просьбу. До этого момента он был чутким. Пусть же хватит ему заботы, чтобы оставить меня одну и дать время справиться с этим.

— Пожалуйста, — прошу я, не в силах поднять на него взгляд.

Проходит вечность, и наконец кровать приподнимается, освобожденная от его тяжести. Сквозь оглушительный звон в ушах я слышу, как закрывается дверь.

И тогда льются слезы.

Глава 21

Андреас

Я встаю с кровати и смотрю на свою жену, свернувшуюся в позе младенца, ее оргазм все еще живет в кончиках моих пальцев.

В груди клубится и сталкивается целая буря чувств. Я хочу защитить ее, прижать к себе, исцелить. Но во мне есть и другая часть, которая жаждет закричать на нее, наказать ее за то, что она сотворила с этой безупречной кожей.

И все же среди этого вихря я ясно различаю одно чувство. Вину.

Она не сделала этого с собой. Это сделал я.

Эти шрамы еще свежие. Свежие-появились-в-течение-последнего-месяца.

Я выхожу из комнаты, а жестокая правда обрушивается на меня, словно пушечные ядра. Я опускаюсь на диван и закрываю лицо руками. Я чудовищно недооценил, насколько сильно все это повлияет на нее. Я даже не остановился, чтобы по-настоящему задуматься о том, что она чувствовала все эти недели.

Она любила свою работу, а я отнял ее у нее.

Она ценила свободу, а я вырвал ее, как больной орган.

Она жила ради своих сестер, а я собрался увезти ее за многие мили от них.

Я надеялся, что она научится любить меня, но она даже не умеет любить саму себя.

Я качаю головой, пытаясь вернуть себе хоть какое-то понимание. Сделка заключена, наша судьба решена, и дороги назад нет. Я возвращаюсь в Бостон, и я продолжу свою кампанию по уничтожению банд. И я забираю с собой жену.

Но я помогу ей. Я обязан это сделать.

Я обязан ей всем.

У меня уходит почти два часа на то, чтобы все устроить, главным образом потому, что сейчас два