Сегодня ты моя - Виктория Рогозина
Она усмехнулась, но в этом звуке не было ничего весёлого.
— А потом, когда я решила, что всё же попробую, что вытащу себя из этого дерьма, что стану певицей… — её плечи дрогнули. — Он снова появился. На конкурсе. В жюри. Мой отец. Родной. Сказал, что гордится мной, а потом засудил. Разослал письма по агентствам, продюсерам, чтобы меня никуда не брали.
Ольга подняла глаза на Тимура. Они горели.
— Вот так, — горько выдохнула она. — Вот что значит «люблю».
Ольга шумно выдохнула, будто выплеснула из себя остатки воздуха вместе с тем, что держала годами.
— А потом, — почти зло произнесла она, глядя прямо ему в глаза, — такие, как ты, приходят со своим «люблю». Думают, что могут залезть в душу, вытащить всё наружу, спасти. А потом уходят. А мне потом себя по кускам собирать, понимаешь? — Голос дрожал, но уже не от слабости — от ярости, боли и какого-то упрямого отчаяния.
Она шагнула к нему, толкнула в грудь ладонями.
— Я не игрушка, Тимур! Не та, кого можно чинить по настроению! Я вытерплю твои манипуляции, выживу, соберу себя заново, как всегда! Я справлюсь и…
Договорить она не успела. Тимур перехватил её запястья, резко притянул к себе, властно, без колебаний. Его ладонь легла ей на подбородок, заставив поднять взгляд. В следующее мгновение он поцеловал её — жестко, требовательно, так, будто хотел вырвать из неё всю боль, злость, обиду, превратить всё это в дыхание, в жар.
Ольга попыталась оттолкнуть его — на мгновение, из остатка сопротивления. Но внутри всё оборвалось. Сопротивление таяло, плавилось, исчезало, уступая чему-то, что давно копилось, не находя выхода. И вдруг она подчинилась — не потому что хотела, а потому что больше не могла держать стену.
Глава 39
Её ярость была почти осязаемой — оглушающей, как удар грома в замкнутом пространстве. Она кипела, металась, бросала слова, словно ножи, — и всё же Тимур не мог не признать: даже в этой разрушительной вспышке Ольга оставалась до боли красивой. Красивой именно этой внутренней силой, отчаянной, необузданной, почти дикарской. В ней было нечто опасное, живое — то, что тянуло и не отпускало.
Когда она выплеснула всё — о своём отце, о предательстве, о той боли, что гноилась годами, — Тимур почувствовал, как внутри поднимается жгучая ненависть. К тем, кто сделал это с ней. К миру, который выжег из неё веру. К людям, которым она доверяла, а они бросили.
Она не заслужила этого. Ни одной из своих ран.
Он уловил момент — мгновение, когда её голос дрогнул, когда огонь в глазах чуть стих, уступая место усталости. И тогда он шагнул вперёд и поцеловал её.
Ольга сопротивлялась — сначала. Толчок, резкое движение, выдох против губ. Но с каждой секундой сопротивление таяло, будто смывалось волной. Тимур чувствовал, как её эмоции захлёстывают его, ломают, стирают границы. Разум плыл, а сердце гулко билось где-то в горле.
Она прижалась сильнее, её пальцы сжали его плечи — не от страсти, а от того, что в этом прикосновении было всё: боль, отчаяние, усталость, жизнь.
Тимур подхватил её, поднял, и Ольга инстинктивно обвила его ногами за талию, будто боялась снова отпустить этот момент, снова рухнуть в бездну.
Он на секунду разорвал поцелуй, глядя снизу вверх — в её янтарные глаза, где бушевала целая буря: злость, страх, притяжение… и попытка вернуть себе контроль.
Тимур усмехнулся, почти шепотом сказал, но с тем спокойствием, за которым всегда скрывалась сила:
— Знал бы я, что ты такая тигрица — нашёл бы тебя гораздо раньше.
Ольга тяжело дышала, будто выдыхая вместе с воздухом остатки сил, злости, горечи. В ней чувствовалась глубокая, почти физическая усталость — не только от произошедшего, но от всего, что накопилось внутри. Тимур, продолжая крепко удерживать её, поднялся и направился в сторону каюты. Он не сказал ни слова — просто шёл, ощущая, как она расслабленно прижимается к нему, без сопротивления. Он понимал: ей сейчас нужно хоть немного тепла, простого человеческого покоя.
Как он и ожидал, в каюте уже был накрыт стол — кто-то позаботился заранее. Тепло, свет, запах еды — всё казалось неожиданно мирным после того, что случилось. Ольга выпрямила ноги, полагая, что он поставит её на пол, но Тимур опустился на диван, не выпуская её из рук, усадил к себе на колени.
Она попыталась отстраниться, чуть повернувшись — привычно, автоматически, будто по инерции, — но он не позволил. Его руки крепко удерживали её, не давая снова спрятаться за холодной маской, не давая уйти в привычную отстранённость.
Ольга устало вздохнула, опустила голову ему на плечо, и через несколько секунд послышался тихий, сдержанный всхлип. Не буря — просто слабое, едва слышное признание в том, что ей тяжело. Тимур не сказал ни слова, просто гладил её по спине, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается.
— Спасибо, — вдруг произнесла она тихо, почти шёпотом, не поднимая головы. — За то, что спас.
Тимур тяжело выдохнул, уткнувшись подбородком в её макушку.
— Я был зол, — признался он. — Потому что испугался. Потому что... не могу тебя потерять.
Она чуть улыбнулась уголком губ, грустно, почти обречённо.
— Всё равно уйду, когда вернёмся в порт, — сказала она спокойно.
Он кивнул, не пытаясь спорить.
— Знаю, — просто ответил он.
Некоторое время они сидели молча — лишь мерное дыхание и гул океана за иллюминатором. Тишина не давила, она просто была. Тимур понимал — пусть сейчас она рядом, но в её душе по-прежнему буря, которую нельзя заглушить словами.
Он всё ещё сидел, чувствуя её дыхание, — неровное, прерывистое, тёплое. Несколько минут назад она рыдала, теперь просто молчала, будто внутри выгорело всё, что могло гореть. Тимур перевёл взгляд на картину, стоявшую у стены, — мягкий свет торшера скользнул по холсту, зацепился за мазки, за знакомый силуэт, и он вдруг негромко сказал:
— Я куплю её.
Ольга чуть заметно повернула голову, ресницы дрогнули. Сначала не поняла, потом в уголках губ мелькнула усталая тень улыбки.
— Зачем? — спросила тихо. — Я
