Сегодня ты моя - Виктория Рогозина

— Хорошая работа, — сказал он, наконец обернувшись к ней.

— Начинать разработку по Бурому? — уточнила Лукерья, уже деловая, без тени эмоций.

— Завтра привезут людей, — ответил Тимур. — Начинай.

Она коротко кивнула и, не произнеся больше ни слова, исчезла в тени коридора. А Тимур снова повернулся к сцене. Ольга стояла под светом прожекторов, растрёпанная, с блестящими от пота висками, и кричала в микрофон последние строки своей песни — будто вырывала из себя всё, что когда-то было её сердцем.

Музыка становилась всё злее — ритм ускорялся, гитары будто рвали воздух, барабаны били в сердце.

Ольга пела, почти крича, выплёскивая из себя всё, что копилось слишком долго. В каждой ноте была боль, в каждом слове — вызов.

Тексты становились резче, агрессивнее, но слушатели были в восторге — кто-то хлопал в такт, кто-то поднимал руки вверх, кто-то просто стоял, не в силах отвести взгляда.

Тимур не двигался.

Он смотрел на Ольгу и чувствовал, как поднимается в груди что-то странное — смесь восхищения, жалости и внутренней боли.

Она словно рассыпалась на глазах — не физически, а внутри, по тем невидимым трещинам, что годами держались только за счёт силы воли.

Он не понимал — почему она не прошла тогда прослушивание. У неё был голос, от которого мурашки шли по коже, голос, способный пробить любую броню.

Она могла добиться успеха, могла стоять на большой сцене, а не на временном подиуме корабельного зала...

Но, возможно, именно потому и не прошла — слишком живая, слишком настоящая. А таких боятся.

Последняя строчка сорвалась — голос дрогнул, будто что-то внутри оборвалось. Ольга опустила микрофон и быстро ушла со сцены, не глядя в зал, не дожидаясь аплодисментов.

Тимур выждал несколько секунд, потом тихо направился следом. Прошёл коридор, поднялся на верхнюю палубу, где ночной ветер играл парусами огней. И там, у самой кормы, он увидел её.

Ольга сидела на скамейке, ссутулившись, обняв себя руками. Волосы колыхались на ветру, а в тишине слышалось только далёкое гудение лайнера.

Тимур остановился, оставаясь в тени. Не стал подходить. Просто стоял, глядя на неё и понимая, что ей нужно немного времени — чтобы собрать себя по частям.

Чтобы снова стать той, кем она была. Или хотя бы убедить себя, что может.

Глава 38

Ольга почувствовала, как глаза начинают застилать слёзы, горячие, предательские. Она резко выдохнула, будто хотела вытолкнуть их силой, но грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Не выдержав, она вскочила и почти побежала — прочь от людей, от музыки, от света. Туда, где кончались палубы, где уже не было ни смеха, ни разговоров, только ветер и глухой шум волн.

Лёгкие горели, горло сдавливало от рыданий, которые никак не хотели вырваться. Но и заплакать по-настоящему она не могла — из горла вырывался только хрип, судорожный, неровный.

Нервно опустившись на скамейку, Ольга спрятала лицо в ладонях, запустила пальцы в волосы, будто пыталась вытащить из головы саму боль. Но эмоции вырывались изнутри — бурей, захватывали, тянули вниз, на дно, туда, где давно копилась усталость и отчаяние.

Она качнулась, будто под порывом ветра, но нет — это сломался тот хрупкий стержень, что столько лет держал её. Сколько это длилось? Сколько лет она не позволяла себе расплакаться, не доверяла, не открывалась, боялась показать слабость? Долго. Слишком долго, чтобы теперь можно было сдержать.

Ольга резко поднялась, подошла к перилам. Ветер бил в лицо, холодил кожу, но она не чувствовала холода. И вдруг закричала — громко, хрипло, отчаянно, будто выплёскивая из себя всю боль, что жгла изнутри. Крик растворился в шуме моря, но ей стало легче.

Она опустилась на колени, обхватила себя руками, и слёзы наконец прорвались — горячие, бесконтрольные, долгожданные. Сквозь них она видела только темноту и огни далёкого берега, где, казалось, кто-то другой, другая она — жила без боли.

Сильные, горячие руки вдруг сомкнулись на её плечах — крепко, но осторожно, и в следующее мгновение Ольга уже рыдала, прижавшись к широкой груди Тимура. Он стоял перед ней на одном колене, не говоря ни слова, просто обнимая, позволяя ей вылить всё, что годами сдерживала. Она плакала громко, судорожно, до боли в горле, и слёзы текли, словно прорвало плотину. Тимур не пытался утешать — просто был рядом, молчаливо принимая её боль, как свою собственную.

Но вдруг Ольга резко отстранилась, вскинула голову, глаза блестели злостью и отчаянием.

— Не трогай меня! — выпалила она, почти выкрикнула, словно обжёгшись.

Она вскочила на ноги, хотела уйти, сбежать от всего — от себя, от него, от этого мучительного ощущения, что кто-то видит её насквозь. Но Тимур перехватил её за запястье, не больно, но так, что сопротивляться было бесполезно, и снова притянул к себе. Ольга била его по плечам, по груди — слабо, обессиленно, как птица, бьющаяся в клетке. Каждое движение — попытка вырваться не из его рук, а из собственного плена. Тимур не отпустил. Его рука легла ей на затылок, пальцы медленно провели по влажным волосам. Он не говорил ни слова, просто гладил — успокаивающе, терпеливо, позволяя ей прожить эту бурю до конца.

Постепенно её дыхание стало тише. Руки бессильно упали, она только стояла, прижимаясь лбом к его груди, пока хрупкое равновесие вновь не вернулось.

— Может быть, ты поговоришь со специалистом? — тихо спросил Тимур, голосом почти не выше шёпота.

Ольга подняла голову. В её взгляде вспыхнула новая волна — ярость, обида, боль. Она вырвала руку, шагнула назад, и, глядя прямо в него, зло и устало произнесла:

— Не смей. Не нужно жалеть меня. Никогда.

— Тебе нужно это пережить, — спокойно сказал Тимур, не повышая голоса. — Всё, что происходит, оставляет след. И специалист может помочь. Сегодня тебя едва не убили, Ольга. Конечно, это не могло пройти бесследно.

Она замерла, потом вдруг коротко, почти с истеричной ноткой рассмеялась. Смех был сухим, хриплым, безрадостным.

— Ты думаешь, это на мне сказалось? — произнесла она, запрокинув голову и глядя куда-то в небо. — Нет, Тимур, ты ошибаешься.

— Тогда что? — спокойно спросил он, чуть склонив голову.

Она отвела взгляд, губы дрогнули, будто она ещё пыталась удержаться, но рухнувший самоконтроль не дал этой возможности. Слова вырвались быстро, горячо, ядовито — словно рвались наружу, прожигая всё на своём пути.

— Я потеряла мать, когда мне было семь. Осталась с отцом. Он говорил, что любит меня, что я —