Давай поженимся - Юлия Резник

Виктор стоит на площадке между этажами, расставив ноги так, будто это не подъезд обычной многоэтажки, а Дикий Запад, где он собирается вершить правосудие.

У меня в момент леденеют ладони.

Нет, я, конечно, знала, что рано или поздно этот придурок объявится. После тех сообщений, после фотографий было бы наивно надеяться, что он ограничится пустой болтовней. Но одно дело — ждать угрозы в теории. И совсем другое — увидеть перед собой живого человека, который однажды уже чуть было тебя не прикончил.

Он почти не изменился.

И это, пожалуй, самое страшное.

Все тот же тяжелый взгляд. Та же походка хозяина жизни и то же выражение лица, от которого у меня когда-то сводило живот — не от любви, конечно, Господи, а от беспрестанных попыток понять, в каком он сегодня настроении, и чем мне это грозит.

И хоть я уже давно не та девочка, что замирала от его окрика, меня все равно прошивает! Не воспоминанием даже — телесной памятью. Сердце врубает сирену. В ушах шумит.

Я моментально оцениваю расстояние между Виктором и детьми и понимаю, что до Николь он ближе, чем мне хотелось бы, а Кирилл, мой бедный, храбрый, глупенький мальчик, хоть и стоит чуть дальше, кажется, даже не может пошевелиться. Слишком силен его страх перед человеком, которого он знает исключительно по бабушкиным страшилкам и недомолвкам матери.

— Кирилл, — велит Виктор мерзким прокуренным голосом. — Подойди к отцу.

Во мне что-то обрывается.

— Стой на месте, сыночек, — говорю я, и собственный голос кажется чужим. Слишком низким, неживым, чуждым.

Виктор переводит взгляд на меня и расплывается в широкой улыбке.

— Ну, надо же, кто у нас тут. Эллочка.

Господи, как же я ненавижу, когда он зовет меня так!

— Отойди от детей.

— Да брось. Я, между прочим, всего лишь хочу поговорить с сыном. Или ты уже настолько охренела, что решила, будто можешь запретить ребенку общаться с отцом?

— Ты лишен прав. Так что свали подобру-поздорову!

— А то что? — хмыкает он, доставая из кармана нож-бабочку. Нет, он серьезно, что ли? В животе холодеет так, будто мне за шиворот высыпали ведро льда. У меня вьетнамские флешбэки… Ну вот что он за мужик?! Везде пролезет, все вынюхает, всюду сунет свой грязный нос и все изгадит. Даже такое чудесное утро!

— Мам… — шепчет Кирилл.

Я не свожу глаз с Виктора.

— Поднимитесь выше, — говорю детям. — Оба. Сейчас же.

— Элла, — усмехается Виктор. — Здесь я командую. Ты еще не поняла?

Поигрывая ножом, он делает шаг вверх по ступенькам ко мне навстречу. И вот тут мне по-настоящему становится страшно.

Не за себя.

За детей.

Я слишком хорошо знаю, на что он способен, когда начинает говорить вот таким тоном — тихим, почти ленивым, с этой его фирменной интонацией человека, который упивается своей властью и чужим страхом.

Шум в ушах нарастает, но вдруг сквозь этот шум пробивается другой звук… Эхо торопливых шагов.

Это Макар! Он бежит к нам, перепрыгивая через ступеньки, и от одного только этого осознания мне сразу же становится легче дышать. Потому что я не одна. Он сейчас подлетит, встанет между нами и не позволит случиться чему-то плохому. Никогда не позволит случиться.

Я на секунду зажмуриваюсь, чтобы справиться с накатившим на меня облегчением, а когда открываю глаза, Виктор резко дергается вперед. Я не успеваю просчитать, с какой целью. Может, чтобы схватить Кирилла. Может, пырнуть меня. Но этого оказывается достаточно, чтобы во мне сработали вбитые тренером по самообороне инстинкты…

В конце концов, Макар только выскочил на площадку. А дети — слишком близко.

Все происходит очень быстро. Настолько быстро, что потом я сама с трудом смогу объяснить, как именно это вышло.

Я шагаю навстречу Виктору, ловлю его за предплечье, разворачиваюсь корпусом и, используя его же инерцию, осуществляю бросок. Этот придурок с глухим и очень, надо сказать, удовлетворяющим меня звуком впечатывается плечом в стену, теряет равновесие и летит вниз с комично раззявленным ртом.

Повисает тишина.

Такая, что слышно, как у Николь падает варежка.

Макар замирает на верхней ступени.

Кирилл выдыхает что-то вроде:

— Офигеть, мам!

А я стою, тяжело дыша, и понимаю, что если сейчас не скажу что-нибудь, то либо зареву, либо начну смеяться. Благо тут подлетает Макар. Оттаскивает сначала детей, потом меня. Оборачивается — а Витьки и след простыл. Понял, придурок, что с нами ему не тягаться! Макар мечется взглядом, не зная, как ему поступить. То ли за Витькой бежать, то ли нас успокаивать… Но тут Николь начинает тихонько всхлипывать, и выбора у него не остается.

Все вместе начинаем утешать девочку. Обнимаемся. Куда и кто может дотянуться. Кирилл обнимает Николь, я их обоих. А Макар уже всех нас без разбору.

— Ну, все-все. Это просто больной на всю голову дядька… Ничего не случилось, — шепчу я.

Николь кивает. И крепко-крепко обнимает меня за шею. Я бы себе не простила, если бы с ней что-то случилось. Мне важно, чтобы Макар это понимал. Ведь он уже, наверное, сто раз пожалел, что вообще со мной связался! Чертов Витька! Мое счастье было так близко… Сжимаю в бессилии кулаки и, наконец, нахожу в себе силы взглянуть на Милого.

Долго-долго мы сплетаемся взглядами. И такое там… на дне его глаз, что во мне вновь оживает надежда. Хочется закричать: «Ну, скажи хоть что-нибудь! Скажи, а?! Давай, проговори это: «Откуда ты только взялась на мою голову?!». Ну же!».

И вот его плотно сжатые губы вздрагивают. Я холодею, готовая принять от него любую отповедь.

— Напомни мне, чтобы я никогда тебя не злил.

Моргаю, не очень-то понимая, что означают его слова. Скольжу по его лицу ищущим взглядом… Ну, нет. Не может быть. Он… решил перевести все в шутку?

— Не зли меня! — киваю я, а сама все смотрю, и смотрю… Пока дети не начинают вертеться в моих руках, как всегда быстро устав от нежностей.

Первой в себя приходит Николь. Отлипает от меня, шмыгает носом и деловито поправляет рюкзак.

— Мы опоздаем, — сообщает она таким тоном, словно это не она только что стала живым свидетелем этого триллера!

Кирилл с уважением смотрит на меня снизу вверх.

— Мам.

— Что?

— Ты его прям… — он делает руками непонятный жест, изображая, видимо, полет Виктора к стене.

— Ну, не