Дьявол Дублина - Б. Б. Истон

— Отлично, — рявкнул Келлен. — Встретимся с ним завтра в «Бронзовой голове». В восемь вечера. И подготовь наши документы. Я вернусь на следующее утро с деньгами.

Мясник выпрямился.

— На то, что ты просишь, понадобится как минимум пять дней, сэр. Поиск данных, технологии… мы говорим о голограммах, микрочипах...

— Три дня. — Келлен встал, поднимая меня на ноги, ухватив за плечо. — И если ты хоть слово кому-нибудь скажешь об этом...

— Понял, — быстро кивнул хакер, широко распахнув глаза.

Недосказанная угроза Келлена повисла между ними в воздухе. Затем он развернулся и повёл меня к выходу, но прежде, чем мы успели уйти, хозяин вскочил и выкрикнул:

— Стойте!

Я затаила дыхание, когда Келлен повернулся с медленной, бесшумной грацией гадюки.

Худощавый мужчина натянуто улыбнулся, дрожащими пальцами поднимая веб-камеру.

— Мне просто, эм… нужно сделать несколько снимков, сэр. Для ваших новых удостоверений.

Глава 21

Келлен

Мне стоило всего моего чертового терпения, чтобы дождаться, пока грузовик мясника уедет, прежде чем притянуть Дарби к себе. Нам было небезопасно оставаться на виду, особенно в Дублине, где у Братства повсюду были глаза, но мне нужно было, чтобы она поняла: спектакль окончен.

Мне был ненавистен тот факт, что пришлось быть с ней таким ублюдком, но мясник знал меня как главного силовика ОИБ, Дьявола Дублина, и я обязан был поддерживать этот образ. Именно страх передо мной удержал бы его от болтовни. Это, и то, что он ненавидел Братство не меньше моего. Они годами пытались его завербовать, но их вежливые приглашения быстро превратились в жестокие угрозы и саботаж бизнеса — отсюда и вся эта паранойя. Братство не любило, когда ему говорили «нет». Я же уважал парня за то, что он не сломался, поэтому мы и заключили сделку: я предупреждал его всякий раз, когда ОИБ направлялось к нему, а он обеспечивал меня не отслеживаемым телефоном и взламывал всё, что мне было нужно.

— Ты в порядке? — спросил я, проводя рукой по волнистым медно-рыжим волосам Дарби.

Солнце уже село, но вечерний холод всё равно был теплее, чем внутри того проклятого грузовика.

— Да, но ты мог бы меня подготовить, — в её голосе не было злости, но она всё равно хлопнула меня ладонью в грудь.

Я с облегчением улыбнулся и прижал её к себе, когда мы переходили улицу.

— Обещаю, ты была в безопасности всё это время. Мясник безобидный. Я не сказал тебе больше только потому, что...

— Тебе нужно было, чтобы я выглядела напуганной.

Я кивнул, чувствуя, как вина разъедает меня изнутри, мешая говорить. Я ненавидел, что заставил её чувствовать себя так. Дарби никогда не должна бояться меня. Никогда.

— Думаю, я была напугана не так сильно, как они, — рассмеялась Дарби. — Ты видел их лица? Они, наверное, решили, что ты какой-нибудь торговец оружием или мафиозный киллер, да?

Я напрягся. Её поразительно точная догадка застопорила мои мысли, мои мышцы и даже воздух в лёгких.

Когда я не ответил, она тут же пошла на попятную.

— Тебе не обязательно отвечать. Прости.

Я выдохнул и ободряюще сжал её руку, когда мы свернули на следующую боковую улочку.

— Не важно, кем они меня считают. Через три дня мы оба сможем быть кем угодно.

Дарби посмотрела на меня снизу вверх; её большие зелёные глаза сияли в лунном свете.

— А кем ты хочешь быть?

Вопрос был словно удар под дых. Никто никогда не спрашивал меня об этом. Даже я сам.

Я всегда делал только то, что должен был делать, а не то, чего хотел. Желание было мучительным. Желание — эмоциональное самоубийство. Но с тех пор, как Дарби снова появилась в моей жизни, я только этим и занимался.

Хотел.

И это пугало меня до чёртиков.

— Знаешь, кем я всегда думала, ты станешь, когда вырастешь? — спросила Дарби, переплетая пальцы с моими, когда в конце улицы показался коттедж.

Она смотрела прямо перед собой, и я был ей за это благодарен.

— Плотником.

Плотником. Эти слова эхом отозвались у меня в голове, чужие и в то же время до странности знакомые, будто они что-то значили для меня в прошлой жизни.

— Ты всё время что-то мастерил для домика для игр, из веток, пней. Помнишь? И всё это было потрясающим. Некоторая мебель служила годами. Я всегда представляла, что однажды у тебя будет своя мастерская, и ты будешь создавать самые невероятные вещи.

Поток образов, звуков и запахов хлынул в мою голову разом: хруст листьев под ногами, когда я катил по лесу идеально подходящее бревно; мой первый табурет с кривыми сосновыми ножками и сиденьем, заляпанным смолой; сладкая, одурманивающая усталость после нескольких часов рубки, пиления или шлифовки; и выражение восторга на лице Дарби каждое лето, когда она наконец видела, над чем я работал.

Она была единственной, кто видел мои работы.

Единственной, кто видел меня.

Когда мы пересекали лужайку перед домом, эмоции сдавили мне горло так, что я не мог говорить. Я не мог сказать ей, что она значила для меня тогда. Что обещание снова её увидеть, показать ей то, что я сделал, попытаться сказать ей на несколько слов больше, чем в прошлом году, было единственным, что удерживало меня от самоубийства в большинстве дней. Что я потерял человечность, когда потерял её. Что именно она заставляла меня хотеть вернуть её обратно.

Когда мы обходили дом, Дарби начала теребить нижнюю губу. Её плечи под моей рукой поднимались и опускались всё быстрее, а взгляд метался куда угодно, только не на меня. Сначала я подумал, что она услышала что-то в лесу и испугалась, но, когда она открыла рот и начала извиняться, я понял — дело во мне. Дарби истолковала моё молчание как злость и теперь боялась. Меня.

— Прости, — тихо сказала она. — Мне не стоило об этом говорить. Мы можем не обсуждать...

Я метнулся, как вспышка молнии, прижал её к стене дома и накрыл её ошеломлённые, приоткрытые губы своими. Её испуганный вздох, как и вся эта проклятая попытка извиниться, утонул под моими губами, когда я сжал её лицо ладонями и выплеснул все слова, которые не мог заставить себя произнести, прямо ей в рот.

Я не знал другого способа дать ей понять, что я не злюсь на её слова. Я… я, мать его, тонул в них. Моё сердце будто пронзили