Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

— говорю я твердо. — Никогда и ни за что. Я люблю это дело. Но сейчас... сейчас я должна показать ему, что он не самый умный и не всесильный. Я заберу то, что принадлежит мне. Временно. Пока не найду толкового управляющего, который будет вести мою долю. Но отступать не в моих правилах.

— Может, проще продать ему твою долю? — осторожно предлагает он. — И быть свободной от этой головной боли.

— Продать — значит уступить. Сдаться. А после всего, что он сделал... нет, Максим, я не готова. И…, — я понижаю голос, хотя мы одни в мастерской, — у меня есть подозрения, что с учетом его трат на вторую семью и образ жизни, я смогу заставить его продать свою долю мне. Или выкупить его долю. Дешево. Очень дешево.

— Ты про тот пентхаус, которым он хвастался?

— Не только. Еще есть дом, который надо выяснить, кто купил и на кого он оформлен, — качаю я головой. — Но даже это мелочь. Единственное, чем действительно дорожит твой отец — это его бизнес. Его статус “успешного девелопера”. Его империя из бетона и стекла. Вот ее я и хочу поставить под вопрос. Полностью.

Максим смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом спрашивает тихо:

— Мам, ты уверена, что справишься?

Я улыбаюсь, и на этот раз в улыбке нет напряжения, только холодная уверенность.

— У меня есть хороший адвокат. И, что еще важнее, мне есть чем ей платить. Мы справимся.

На его лице медленно расползается улыбка. Широкая, гордая, почти мальчишеская.

— Мам, ты знаешь... ты стала сильнее. На глазах. Как будто сбросила тяжелый рюкзак, который таскала годами.

Я встаю, подхожу к нему, обнимаю.

— Потому что у меня есть те, кто готов подставить плечо, — шепчу я ему в ухо.

Он целует меня в макушку, как когда-то я целовала его, и уходит, оставляя меня наедине с картиной и моими новыми, дерзкими планами.

Я заканчиваю с картиной. Звоню заказчику. Через полчаса он забирает готовую картину, а я еду туда, где меня ждет нечто более серьезное. Икона. Она все еще в особняке и ждет, когда я верну ее к жизни.

После разговора с Максимом, работа идет еще быстрее, будто я получила дополнительный заряд энергии. Нужно закончить укрепление этого сложного участка.

Глубокой ночью, когда в доме давно все стихло, дверь в кабинет тихо открывается. Михаил. У него в руках две дымящиеся чашки. Так странно, но так привычно.

— Как я посмотрю, ты все еще здесь. Решил, что без кофеина тебе уже не обойтись.

Я благодарно принимаю чашку. Ароматный пар бьет в лицо. Мы стоим у стола, смотрим на работу, пьем. Сначала говорим о сложностях ассистки, о едва уловимом оттенке охры в нимбе, который может быть оригинальным. Разговор льется легко, как всегда.

Но потом, в теплой, насыщенной запахами дерева и кофе тишине ночного кабинета, тема меняется. Незаметно, сам собой.

— После развода, — начинает он, глядя не на меня, а в темное окно, — здесь стало очень тихо. Непривычно. Раньше дочь часто приезжала, внучка бегала по коридорам... Теперь только эхо. Иногда ловлю себя на мысли, что разговариваю со статуэтками. Смешно, да?

В его голосе нет жалости к себе. Есть простая, глубокая грусть. Тоска по шуму жизни, который ушел.

— Понимаю, — говорю я тихо. — Не по шуму даже. По ощущению... что ты не один в своем пространстве. Что есть кто-то, кому ты можешь сказать “привет” без повода.

Он кивает.

— Именно. Без повода. А ты? После всего... страшно снова пускать кого-то в свою жизнь?

Вопрос прямой. Неожиданный. И я, сама того не ожидая, отвечаю с той же прямотой, с какой говорила с адвокатом или с сыном.

— Страшно. Не то слово. Кажется, что доверие — это мышца, которую у меня ампутировали. И я теперь навсегда буду с опаской коситься на любую протянутую руку, думая: “А что за ней? Какая сделка? Какая ложь? Какая выгода?”

Он поворачивается ко мне. Его лицо в мягком свете настольной лампы кажется очень серьезным.

— Это не навсегда, — говорит он. — Просто... нужно время. Чтобы понять, что не все руки протягиваются для удара. Некоторые, чтобы просто... быть рядом.

Воздух между нами будто сгущается, становится теплым и ощутимым. Я вижу его взгляд. Теплый. Внимательный. Лишенный того циничного, оценивающего блеска, который был в глазах Дениса. В его взгляде есть вопрос. И понимание, от которого у меня слегка перехватывает дыхание.

Я отвожу глаза, смущенно делаю глоток кофе. Но это напряжение не неловкое. Оно... теплое. Живое. Первый луч света в давно заколоченном окне.

— Мне пора, — наконец выдыхаю я, ставя пустую чашку на стол. — Я продолжу работу завтра.

— Да, конечно. Тебе стоит немного прийти в себя. Я знаю, насколько все это выматывает, — соглашается он, и в его голосе слышится легкая, едва уловимая грусть. — Береги себя, Оля.

Я выхожу на ночную улицу, но холод уже не кажется таким пронизывающим. Внутри горит маленький, новый огонек. Огонек не только борьбы и выживания. Огонек... возможности. Возможности начать все с чистого листа. И это чувство одновременно пугает и окрыляет.

Мои прекрасные, я очень рада, что вы читаете мои истории, и буду очень рада, если вы не забудете подписаться на автора и к концу истории нас станет больше, чем 500.

Всех обнимаю

Глава 41

Оля

Тишина в квартире густая, звонкая, после утренних сборов. Я позволяю себе эту тишину, не спешу. Отдыхаю.

Аня… Аня стала сдержанной. Максим сказал, что сегодня она все же устроилась на какую-то подработку. Она больше не спорит со мной, но пока и не подходит обнять на прощание, как раньше. Она отстранилась. Это ее право. Я не давлю. Понимаю, что ее мир тоже перевернулся, и она ищет новую точку опоры.

Ставлю чайник. Мой новый ритуал — не просто чашка кофе, а зарядка перед погружением в другую реальность. Сажусь за кухонный стол, открываю ноутбук. На экране очередной урок по управлению активами, скучные графики, которые я уже начала с легкостью различать. Делаю пометки в том же потрепанном блокноте. До следующего суда осталось не так много времени. Я должна быть готова.

Наливаю крепкий черный кофе, делаю первый обжигающий глоток. Горький вкус, как щелчок, переводящий мозг в рабочий режим.

Резкий, настойчивый