Хрупкое завтра - Татьяна Михайловна Тронина

– Нормально, – отозвался Никитин, продолжая прижимать ладони к груди и смотреть на меня.

– Все хорошо, – прошептал Артур, прижимая меня к себе и целуя. – Вот видишь… Обошлось.

Живот у меня как-то странно потянуло. Я отстранила Артура и посмотрела вниз. По внутренней стороне бедра у меня текла струйка крови.

– Нет, – растерянно сказала я. – Ну нет же…

Через несколько минут во двор въехало сразу несколько машин – скорые, милиция.

Из объяснений жильцов нарисовалась такая картина: Валерия на почве ревности сошла с ума, пыталась меня зарезать, не получилось, она толкнула меня на землю, потом бросилась с ножом на участкового, но ее вовремя остановили.

Пока шли все эти разговоры, Борис рыдал где-то в стороне. Его внешность так не соответствовала его поведению, удивительно…

После краткого разбирательства меня и Никитина отправили в больницу, на разных машинах, к моему облегчению. Ждали еще одну скорую, для Валерии, специализированную, а пока милиция опрашивала свидетелей.

Да, и уже из скорой я вдруг заметила Нину. Она стояла в дальнем углу двора, под желтеющим кленом, и внимательно прислушивалась к воплям Валерии, словно пытаясь запомнить каждое ее слово. В руках Нина держала поводок, на нем метался Мирон, тянул хозяйку куда-то в сторону, как всегда. Но Нина не обращала внимания на метания Мирона, просто перекладывала поводок из руки в руку, продолжая слушать вопли Валерии, призывающие поверить ей в том, что я – пришелица из будущего.

Затем дверцы скорой захлопнулись, и я оказалась отрезанной от происходящего во дворе.

* * *

Помню, в детстве мама принесла домой необыкновенной красоты бокалы из богемского стекла. Их было два, комплект. Мама поставила их в сервант и очень попросила не трогать, беречь. Эти бокалы – «для красоты», не для пользования. Они стояли на полке рядом с хрустальной вазой, которую тоже нельзя было трогать.

Но руки сами так и тянулись к бокалам. Иногда, когда мамы не было дома, я доставала из серванта один из бокалов и любовалась, как всеми оттенками радуги играет солнце сквозь стекло, а по полу и стенам бегут солнечные зайчики.

Однажды бокал все-таки выскользнул у меня из рук. И ведь я так старалась держать его крепко в ладонях, не выпускать… а он взял да и выскользнул. Бах – и уже одни осколки на полу, у моих ног.

Потеряв своего первого, нерожденного ребенка в девяностые, я в первый момент испытала нечто подобное: «Ну как же так, упустила…» Мои руки не удержали это хрупкое счастье.

Второй бокал я разбила незадолго до своего путешествия в прошлое. Плакала тогда, ведь это была память о маме. Она, кстати, не ругала меня в детстве за разбитый бокал. Даже пыталась утешить: «Ничего, ведь еще один остался».

«Ты же знала, что все этим закончится», – холодно сказала я самой себе сейчас.

Санитарка вошла в палату, принялась мыть пол, гремя ведром. Искоса взглянула на меня.

– Подумаешь, выкидыш, – сказала она. – Слышала твою историю… Девка молодая, еще родишь.

«А если это мне бумеранг прилетел? Я Гогу-то убила, – напомнила я себе. – Он преступник и террорист, да, но он же был живым человеком!»

– Вон у меня сестра троих выносила после такого, – продолжила санитарка, ожесточенно елозя по полу шваброй. – Тоже плакала… А потом само все забылось!

Я положила ладонь на свой живот. Пустой.

– Да у тебя срок-то – месяц вроде от силы был? Или полтора? Ты знаешь, что это еще не ребеночек, а так, зародыш, его и не разглядишь, – продолжила ожесточенно санитарка. – Ты как рисовое зернышко сейчас потеряла, а не ребенка. Не страдай, живи себе дальше.

«Зернышко». Может, и так. Это был только росточек. Но я ведь уже представляла, как это «зернышко» вырастет. Я уже чувствовала себя мамой.

Санитарка, кажется, заметила, как я морщусь и моргаю, сдерживая слезы, и добавила:

– А ты поспи, сном все уходит… Проснешься – и уже все другое.

Санитарка ушла. Я попыталась уснуть, но не успела.

Тихо скрипнув, дверь в палату вновь открылась. Вошла Бабаня, в байковом халате, который я ей подарила весной, поверх накинут уже белый халат. В руках она держала пухлую сумку из коричневого дерматина. Я вдруг совершенно некстати вспомнила мем из будущего, где сравнивали дешевую сумку из советского прошлого с очень дорогой сумкой от известного импортного бренда в будущем. И та и другая сумка выглядели абсолютно идентично. И одинаково страшно. «Так зачем платить больше?» – спрашивалось в меме.

Вот почему я помню эту мемную ерунду? Цепляюсь за всякие мелочи… Наверное, чтобы отвлечься от мыслей о своей потере.

За спиной Бабани вдруг возник Артур, тоже в белом халате, накинутом на плечи. Он делал мне какие-то знаки за Бабаниной спиной. Эти знаки я растолковала так: это он привез сюда Бабаню, поскольку она очень волновалась за меня. Он подождет пока в стороне. Я кивнула в ответ Артуру, и он скрылся в коридоре, закрыв перед собой дверь.

Бабаня засеменила ко мне – перепуганная, с дрожащими губами. Я встала, обняла ее. Она обняла меня в ответ – быстро, неловко, как будто немного стыдилась этих нежностей. От нее пахло деревом, нафталином и луком.

– Да ты лежи, лежи, чего вскочнула-то! – заволновалась она.

– Мне уже лучше, – сказала я. – Завтра хочу выписаться.

– Чего тебе неймется, лежи уж тут, пусть доктора присматривают! – взмолилась она. – Вот, пирожков тебе чичас привезла. С луком-яйцом, как ты любишь, и с капустой.

– Спасибо! – Я сделала вид, что обрадовалась. Легла обратно в постель, чтобы не волновать Бабаню.

– Свободно как тут в палате… – заметила она, оглядывая пустые койки.

– Утром все выписались, – пояснила я.

Бабаня вытащила из сумки сверток с пирожками, положила его на тумбочку рядом, села на краешек кровати. Долго смотрела на меня, потом не выдержала, погладила мою руку своей шершавой ладонью.

– Деточка моя… – сказала она. – Ничего, все еще будет. Дождемся своего счастья.

Она все знала. Знала, что за сцена произошла у нас во дворе, кто в ней участвовал. Знала, что это Валерия толкнула меня. Но Бабаня и не думала меня упрекать: «Зачем полезла в драку?»

– Кушай, – пробормотала она, кивая на сверток.

Я взяла из него пирожок, откусила.

Бабаня ведь тоже потеряла своего ребенка. Сына. Володю… Моего названого отца.

Почему-то у меня в ушах до сих пор звучал звон разбитого стекла. «Не удержала. Опять выпустила из рук. Во второй раз!» Санитарка, мывшая тут недавно пол, права: я даже не успела дать своему ребенку имя. А я уже представляла его первые шаги, его улыбку…

– Артур меня сюда чичас