Препод. В тени запрета - Ольга Тимофеева

— Побыстрее, — киваю водителю.

Машина рвет, но мысли мчатся быстрее, чем колёса по мокрому асфальту. Ребёнок. Это не укладывается в голове. То, что мой, даже не сомневаюсь.

Дети… Никогда их не планировал.

Детдом наложил свой отпечаток. Постоянный плач у мелких, жестокость у тех, кто старше. Дети — это не милые ангелочки, это маленькие звери. С ними нельзя быть слабым. Если ты дал слабину — тебя разорвут. Там дрались за всё — за игрушки, за еду, за место подальше от воспитателя с тяжёлой рукой.

Я ненавидел детей. Ненавидел их смех, который звучал, как насмешка. Ненавидел их злые, завистливые глаза, которые смотрели на тебя, чтобы найти слабость. Я дал себе слово, что никогда не стану частью этого. Что вырасту и уйду из этого ада.

И я ушёл. Но память... Она осталась.

Ребёнок? Что я могу дать ему? Что могу дать ей? Я сам — продукт этого дерьма, что видел с детства. Ничего хорошего из меня не выйдет. Ни отца, ни мужа.

Но Мия... Она же не знает всего этого. Она думает, что я просто мудак, который хочет денег и власти. И она права. В этом я хорош. А в остальном?

Она даже не представляет, на что подписывается со мной.

В висках пульсирует, и перед глазами снова всплывает её лицо. Хрупкое. Уставшее. Она совсем одна.

Как я тогда.

И этот ребёнок — если он правда есть — не заслуживает того, что было у меня. Не должен проходить через то, через что прошел я.

Пусть я ничего не знаю о любви, но хотя бы уберечь его могу.

Зелёный свет. Машина снова набирает скорость, как будто хочет убежать от воспоминаний. Но я знаю, что от них не убежать. Так же, как от того, что меня ждёт впереди.

Дорога к больнице превращается в размытую череду огней и темных пятен. Фары выхватывают мокрый асфальт, блики от дождя создают иллюзию бесконечного тоннеля, из которого, кажется, нет выхода. Дворники машины скользят по лобовому стеклу с раздражающим скрипом, но я едва это замечаю.

Мои мысли — это хаос, ураган из образов. Мия. Ее лицо, когда она смотрела на меня ещё несколько часов назад с такой болью, словно я был всем её разочарованием. Карта. Эти строчки о беременности, которые жгут глаза. Ребёнок. Наш ребёнок. Я ведь не хотел детей. Никогда. Но сейчас это как ключ к свободе. Как подсвеченная взлетная полоса, по которой и надо идти вперед.

В больницу врываюсь, как ураган, но на ресепшене меня тормозят.

— Посещёния уже закончились.

— Мне разрешили.

— Кто?

— Амосов.

— Ваша фамилия?

— Вас нет в списках.

Черт.

Двери лифта рядом с нами разъезжаются, оттуда выходят медсестры.

— Я быстро, — киваю администратору и пока она догоняет меня, я уже в лифте уезжают наверх.

Быстро надеваю оставленную кем-то накидку и бахилы и захожу в отделение.

— А вы куда? — кивает мне медсестра.

— К Волковой, Амосов разрешил, — строго ей говорю, что они даже не сопротивляются. Благо видели нас сегодня днем вместе.

Мия сидит на кровати, укрытая тонким одеялом. Её лицо всё такое же бледное, а глаза, казалось, ещё больше потемнели от усталости. В комнате тихо, только шум аппаратов напоминает о её состоянии.

Она поворачивает голову, видит меня. Её губы тут же сжимаются в тонкую линию, а в глазах вспыхивает злость.

— Ты опять? — её голос резкий, как удар ножа. — Проваливай, Рокотов. Тебя здесь не ждали.

Сделаю шаг вперед, но она вскидывает руку, как будто это может меня остановить.

— Я серьёзно. Уходи. У тебя есть, к кому идти, есть, чем заняться. Так что, будь добр, займись этим.

— Мия, я....

— Тебе не понятно?! Уходи!

Она отворачивается к стене, словно ставит между нами невидимую преграду.

А я не хочу ругаться, не хочу спорить, не хочу, чтобы она злилась.

Подхожу к ней и опускаюсь на колени рядом.

— Тогда я уйду, — поднимается, но я обхватываю ее бедра и усаживаю назад. — Рокотов, уйди, а? К невесте своей иди. Ей ножки целуй.

Усмехаюсь сам себе. Боже, как она мне нравится. Все в ней нравится.

Сильнее обнимаю и лицом утыкаюсь ей в ножки.

Пахнет так знакомо и уютно. Плыву от этого всего.

— Ты обкурился что ли?

Снова усмехаюсь.

— Рокотов, проваливай, — упирается мне в плечи и пытается оттолкнуть, но получается плохо.

— Дай телефон, позвонить надо, — поднимаю на нее глаза. — Потом уйду.

— Со своего звони, я не таксофон.

Смотрю на нее и не могу не улыбаться. Дурак какой-то. Точно.

— Чё ты лыбишься? — злиться, но уже не вырывается.

— Позвонить даш?

— На, — тянется за телефоном и протягивает мне.

Я набираю по памяти номер.

— Да, — отвечают сразу, но с опаской.

— Это я, — знаю, что узнает по голосу. — Встретиться надо.

— Что случилось?

— Ты же говорил, что менять что-то надо.

— А чего не со своего номера?

Мия внимательно слушает, только тонкими пальчиками сжимает накидку.

— Для всех я улетел. У нас есть ночь, чтобы придумать что-то.

— Охереть, Рокот.

— Ты дома?

— Да.

— Через час подъеду, Саню найди.

— Понял. — Отключаюсь.

— И что ты ко мне пришел? — кивает и снова хочет освободиться.

— Вот сюда он вошел, — дверь в палату открывается и к нам заваливается администратор с ресепшена и охранник.

— За тобой, — кивает Мия, — уходи.

Глава 46

Она кажется ещё более хрупкой под больничной сорочкой. Тонкие линии шеи, едва заметный изгиб подбородка — всё в ней говорит о слабости, но я не могу оторвать глаз. Каждая ее черта будто впивается в меня, как шипы розы, которую хочется держать в руках, несмотря на боль.

Хочется сжать ее сильнее, обнять, поцеловать, раздеть, почувствовать тепло её кожи под своими пальцами. Но руки замирают вдоль тела, как будто скованы невидимыми цепями. И одновременно внутри всё рвётся наружу. Каждое мгновение без неё жжёт изнутри.

— Мы поговорим и я уйду, — говорю охраннику.

— Вам придётся выйти, — его голос звучит резко, почти военным тоном.

— Позвоните Амосову, он разрешил.

Киваю им уверенно.

Охранник переглядывается с медсестрой. И та куда-то исчезает.

— Уходи, — шепчет мне одними губами.

Её волосы растрепаны, блестят в свете больничной лампы, словно они впитали в себя всё, чего мне сейчас не хватает. Губы сжаты в линию, и я не могу понять, чего больше в этом: упрямства или обиды.

— Артем Александрович говорит, решение за пациенткой, — сообщает медсестра, вернувшись.

Я смотрю Мие в глаза. Маленькая такая, но упрямая до безумия. Потерять ее