Развод. Искушение простить - Ася Вернадская

В этот момент Максим застонал. Хрип, идущий из глубины грудной клетки.

Мы с доктором замерли.

Его веки дрогнули. И медленно, мучительно медленно приоткрылись. Глаза. Мутные, затянутые дымкой. Он повёл ими по потолку, по стенам. Потом его взгляд наткнулся на меня. И остановился.

Он смотрел на меня долго, не моргая. В его глазах не было ни осознания случившегося, ни любви, ни ненависти. Была лишь глубокая, бездонная растерянность.

Я, затаив дыхание, сделала шаг вперёд. Сердце внезапно заколотилось вопреки всем обещаниям себе оставаться холодной. Восемь лет отношений, из них год в законном браке. Восемь лет жизни сжимались в комок в горле. Я дала себе слово: быть здесь, пока он не придёт в себя. Не потому, что простила. Потому что иначе не могла.

— Максим? Ты меня слышишь?

Он молчал. Только смотрел. Его глаза были мутными, но где-то в глубине, казалось, шевелилось сознание. Я не стала брать его руку. Мои пальцы лишь легли на край одеяла.

И вдруг его губы дрогнули. Они попытались сложиться. Издать звук.

— А… — вырвалось у него.

В груди что-то болезненно ёкнуло. Я лишь кивнула, больше себе, чем ему. «Голосовые связки работают. Хорошо».

Он снова попытался, собрав все силы. Видно было, как напрягаются мышцы его шеи.

— Ан…

Это было начало моего имени. Имени женщины, от которой он ушёл.

Горькая волна подкатила к горлу. Я сжала зубы. Не сейчас.

Макс закрыл глаза. На секунду. Собрал все оставшиеся силы и открыл их снова. Его взгляд сфокусировался на мне.

— Аня… — сказал он. Тихо. Чётко.

И его веки сомкнулись. Он снова погрузился в сон.

Я не сдвинулась с места. Я выдохнула какую-то невидимую напряжённость и медленно опустилась на стул. Глаза были сухими. Внутри царил покой. Он сказал моё имя. Он вернулся к реальности. Мой долг практически выполнен.

Доктор Ковалёв молча постоял несколько мгновений. Посмотрел на моё спокойное, уставшее лицо, а потом тихо вышел.

Я осталась одна. Только ровное пиканье мониторов и его тяжёлое, ровное дыхание. Максим вернулся. Но вернулся тот, кто решил уйти. Эта авария не отменяла сего факта. Мои чувства к нему были спутанным клубком из старой любви, привычки и горькой обиды.

Я смотрела на его спящее лицо. На губы, которые только что произнесли моё имя. «Аня».

А потом, сквозь сон, его губы снова шевельнулись. Едва заметно. Практически беззвучно. Но я услышала:

«Не смей… Не смей ей рассказывать об этом…»

Глава 7

Прошло три дня.

Эти дни были для меня пыткой. После того как он сказал ту фразу, Максим снова погрузился в глубокий восстановительный сон. А я осталась в ловушке своих собственных мыслей. Кому были адресованы те слова? Кто ничего не должен был узнать? Вопросов было больше, чем ответов. Точнее, ответов не было вообще.

Я была уверена — уверена, что, когда он окончательно проснётся, он всё сможет объяснить: и про аварию, и про его решение уйти, и про их отношения с Валерией. Я готовилась принять всё как есть.

Я репетировала нашу первую беседу в холодной, пахнущей лекарствами палате. Что сказать? С чего начать?

«Привет, как самочувствие? Кстати, ты же от меня ушёл к Валерии…» — звучало нелепо и пошло.

«Максим, нам нужно серьёзно поговорить» — слишком пафосно и официально.

Я представляла, что он может мне ответить. Оправдания. Возможно, даже попытку отрицать всё про Валерию: «Ты всё неправильно поняла. Она просто коллега».

Я мысленно спорила с ним, приводя железные, как мне казалось, доводы, ища в его гипотетических фразах слабые места.

Я собирала всю свою боль. Всю унизительную боль последнего времени в тяжёлый кулак. Чтобы ударить первой. Чтобы он наконец увидел, ЧТО натворил.

А потом меня отпускало. Максим только что избежал смерти. Его тело — в синяках, опутанное проводами. И я думала: «А может, промолчать? Дать ему окрепнуть?» — шептал внутренний голос. Но тут же меня душила обида: а кто дал мне время окрепнуть? Макс нанёс удар внезапно. Без предупреждения. Не думая о моём состоянии.

Я ловила себя на том, что смотрю на его спящее лицо: на сильные, резкие черты, знакомые до боли, на шрам над бровью, на расслабленные губы. В этом лице не было и следа той ледяной отчуждённости, что была в нём перед аварией. Здесь спал тот Максим, которого я любила. Который смеялся так, что у него появлялись морщинки у глаз. Который вносил меня на руках через порог нашей новой квартиры.

Это сводило с ума. Два образа одного человека — любимый и предатель — разрывали меня изнутри.

Я так и не выбрала стратегию. Не решила, бросить ли ему обвинения в лицо сразу или дать время. В моей голове был хаос, а в сердце — свалка из любви, ненависти, жалости и жгучего желания просто развернуться и уйти, оставив всё это позади.

И вот он проснулся.

Не так, как тогда, на несколько секунд. Его веки дрогнули и открылись. Медленно. Тяжело. Глаза были ясными. Сознательными. И абсолютно, до жути пустыми.

— Максим? — мой голос, который я готовила для твёрдого, уверенного диалога, прозвучал как писк мыши.

Его взгляд медленно скользнул на меня. Он смотрел не как на жену, не как на друга, не как на бабу. Он смотрел на меня как на незнакомый предмет в незнакомой комнате.

— Здравствуйте, — произнёс Макс. Голос хриплый от долгого молчания, но тон ровный, вежливый, безразличный.

У меня перехватило дыхание. «Здравствуйте». Как будто я… никто.

— Максим, это я, — заставила я себя сказать, чувствуя, как холод ползёт от кончиков пальцев наверх, к локтям, сковывая всё тело. — Аня.

Он поморщился, слабо, с усилием потянулся рукой к виску. Мышцы его предплечья напряглись под больничной рубашкой.

— Голова… — он сглотнул. — Извините. В голове каша. Вы… доктор?

В этот момент дверь открылась, и вошёл Ковалёв. Я даже вздрогнула от неожиданности.

— Максим Дмитриевич! Прекрасно, что вы с нами! — его бодрый голос прозвучал как гром среди ясного неба. — Как самочувствие? Оцените боль по шкале от одного до десяти.

Максим повернул голову к нему, и я увидела в его глазах мгновенное облегчение. Доктор. Белый халат. Чёткие вопросы. Это — понятно. Это — безопасно.

— Голова… на семь, наверное, — пожаловался он, и в голосе послышались едва уловимые, знакомые нотки. Лёгкая раздражённость, с которой он всегда говорил о дискомфорте. — И я