Развод. Искушение простить - Ася Вернадская

— Автомобильная авария, — мягко сказал Антон Сергеевич, поправляя капельницу. — Вы в больнице. Получили серьёзную черепно-мозговую травму. Сейчас кризис миновал. Всё будет хорошо.

Максим кивнул, усвоив информацию, и его взгляд снова вернулся ко мне. Он изучал моё лицо, мою позу, мои потрёпанные джинсы и свитер.

— А это… — он запнулся, брови слегка сдвинулись в привычном жесте лёгкого недоумения. — Сиделка? Медсестра?

Ковалёв глубоко вздохнул и посмотрел на меня. Я застыла, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Максим Дмитриевич, — произнёс доктор чётко, разделяя слова, — это ваша жена. Анна Александровна. Она все эти дни не отходила от вас.

Воцарилась тишина. Максим уставился на меня. Он вглядывался в моё лицо, в мои глаза, искал хоть что-то знакомое: малейшую морщинку, родинку, изгиб брови. Хоть какую-то зацепку в руинах своей памяти. Я видела, как напряжены его скулы, как пульсирует височная артерия. Я видела самый настоящий физический труд его мозга. Он скрипел, перемалывая пустоту, пытаясь высечь хоть искру.

И ничего.

Его взгляд оставался чистым. В нём было любопытство, недопонимание, лёгкая неловкость. Но не было узнавания меня.

— Моя… жена? — он произнёс это слово так, будто пробовал на язык что-то незнакомое. Экзотическое. — Я… простите. Я не помню.

Он снова посмотрел на меня, и вдруг его взгляд упал ниже — на мою руку. На то самое место: безымянный палец правой руки, где осталась бледная полоса. След от обручального кольца, которое я в ярости выбросила в окно, когда он ушёл. Теперь только эта белая полоска хранила память о нём.

Я увидела, как его глаза сузились. Сосредоточились. Он заметил это. Заметил отсутствие.

И прежде чем я смогла что-то сказать, его голос — всё ещё хриплый, но уже обретающий привычную твёрдость — нарушил тишину снова:

— Если вы моя жена… — Максим медленно поднял на меня взгляд. — …то где обручальное кольцо?

Дорогие читатели!

От всего сердца поздравляю вас с Новым годом!

И хочу подарить Вам дополнительную главу.

Пусть все мечты станут реальностью, а праздник подарит море радости. Будьте счастливы в Новом году!

Лучшим подарком для меня будет Ваша подписка

https:// /shrt/b75j

Глава 8

Он спросил про кольцо. Прозвучало это так, как будто он спрашивает «который час» у незнакомой девушки в лифте.

Внутри у меня что-то отключилось. Словно последний предохранитель в моей душе тихо сгорел.

Я смотрела на Макса. На этого незнакомца в теле моего мужа. На его напряжённый, изучающий взгляд. Он ждёт ответа. Ждёт логичного объяснения.

Вижу, как доктор Ковалёв замер у изголовья, оценивая ситуацию. Его профессиональный взгляд скользит между нами, фиксируя новый кризис. Только уже не медицинский, а человеческий.

Слов нет. Их просто нет. Нет тех заготовленных, острых фраз, что я репетировала ночами. Нет слёз. Нет истерики.

Я медленно прячу руку за спину. Этот немой укор, это свидетельство нашего крушения.

Он смотрит мне в глаза и ждёт ответа. Я ему его не даю. Пустота в ответ на его пустоту.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один.

Его брови чуть приподнимаются. В глазах мелькает искра недоумения. Он открывает рот, чтобы сказать что-то ещё. Спросить. Уточнить.

Но я уже разворачиваюсь.

Мои ноги несут меня к двери сами. Стараюсь не бежать, а идти медленно, спокойно.

Чувствую на спине их взгляды. Но не оборачиваюсь.

Рука сама находит холодную металлическую ручку. Я нажимаю на неё. Дверь открывается беззвучно. Я выхожу в больничный коридор, где пахнет едой, которую медсестры разносят по палатам.

Дверь закрывается за мной с тихим шипением доводчика.

Мне нужно подумать.

Прошла неделя. Каждое утро я входила в палату с мыслью: «Что я скажу ему сегодня?» К моему счастью, вопрос про кольцо больше не поднимался. Может, Максим ждал, что я объясню ему всё тогда, когда посчитаю нужным.

Я рассказывала Максиму всё. Как мы встретились в университете на паре по экономике, и он, самоуверенный отличник, спорил с замдекана о теориях рынка так яростно, что у того дёргался глаз. Я, скромная девочка, сидела сзади и восхищалась его смелостью.

О первом свидании. Как он впервые пригласил меня на кофе в крошечную кофейню у метро.

Как мы по кусочку собирали наш ресторан «Солнечный Уголок», и я ночами сидела с таблицами, а он лично выбирал каждую тарелку, каждую ложку.

Я рассказала ему о его матери. О том, как он, двадцатилетний мальчишка, за одну ночь стал взрослым, когда её не стало. Как он никогда не показывал чувств, но в годовщину её смерти всегда уезжал один на кладбище с огромным букетом её любимых пионов и сидел у её могилы несколько часов, рассказывая всё, что у него было на душе. Я говорила, что в нём живёт её улыбка.

А потом рассказала об отце. О том, что их отношения были всегда не как у отца с сыном, а больше походили на противостояние двух альфа-самцов на одной территории. Как отец в нём видел не продолжателя рода, а конкурента, которого нужно задавить. Как после смерти матери между ними и вовсе выросла ледяная стена. Они не ссорились — они просто перестали быть значимыми друг для друга. Отец помог профинансировать наш ресторан не из поддержки, а из инвестиционных соображений. Максим подписывал тогда документы с таким видом, будто продавал душу.

Дарила ему наши воспоминания, как драгоценности, одно за другим. Он слушал, иногда улыбался, иногда хмурился, пытаясь уловить хоть что-то знакомое в этом потоке прошлого.

Но я никогда не доходила до конца истории. Никогда не говорила о том вечере. О той самой нашей первой годовщине в роли мужа и жены.

В голове у меня, словно на разных чашах весов, лежали два варианта. Два будущих.

Рассказать правду. Горькую, унизительную: «Ты бросил меня, Максим. Сказал, что я превратилась в домашнюю клушу. Перед самой аварией ты ушёл». Посмотреть в эти чистые, ничего не помнящие глаза и вложить в них эту боль. Рискнуть тем, что он, не помня событий, почувствует только облегчение. Мол, раз собирался уйти, значит, так и надо.

Или солгать. Создать красивый миф о счастливой паре, которую трагически разлучила авария. Дать ему опору в виде идеального прошлого. Стать для него единственным проводником в мир, где его любили и ждали. Это было так заманчиво… и так подло. Это значило украсть у него право на правду. И главное — жить в постоянном страхе, что память вернётся и он поймёт, что его жестоко обманывали, пока он был