Запомните нас такими - Шеридан Энн

— После всего, — выдыхает она, ярость переходит в печаль. — После всей боли, которую ты причинил за последние три года, ты думаешь, что можешь просто войти сюда и поцеловать меня, как будто я все еще принадлежу тебе? Ты не можешь продолжать делать это со мной. Ты либо хочешь меня, либо нет, но ты не можешь получить и то, и другое.

— Зо, — говорю я, пытаясь снова подойти к ней, но она поднимает руку, чтобы остановить меня.

— В следующий раз, когда ты поцелуешь меня, — говорит она, и ее руки снова дрожат. — Лучше бы это было потому, что ты мой, а я твоя.

Я смотрю на нее, и меня охватывает ужас при мысли о том, что она может меня оттолкнуть.

— Я всегда был твоим, Зои.

— Нет, ты уже давно не принадлежишь мне. Ты всего лишь плод моего воображения. — Я вижу тот самый момент, когда ее сердце вырывается из груди и разбивается вдребезги о землю между нами. — Я хочу с тобой чего-то настоящего, а не это «дерьмо». Я не собираюсь подкрадываться, когда ты отталкиваешь меня, а потом овладеваешь мной, когда это удобно. Ты либо полностью за, либо полностью вне игры.

— Зо…

— Не надо, — говорит она мне, отстраняясь от меня, слезы текут из ее глаз и терзают мою и без того разбитую душу. — Я не хочу слышать, что ты не можешь, что тебе больно и ты тонешь в море вины и тьмы, потому что я тоже. Мне было больно с того дня, как умер Линк, и я нуждалась в тебе. Ты был единственным человеком, который мог облегчить эту боль внутри меня, и тебя не было рядом. Ты заставил меня страдать в одиночестве, Ной. Ты сломал меня, а теперь хочешь ворваться обратно в мою жизнь, думая, что сможешь вернуть все на свои места. Это не так работает.

Она замолкает, слезы льются из ее глаз, когда она выдерживает мой пристальный взгляд, не подозревая о том, насколько глубоко я рушусь внутри.

— Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне, Ной. Я хочу этого больше всего на свете, но только тогда, когда ты будешь готов по-настоящему впустить меня.

Не в силах сохранять дистанцию, я приближаюсь к ней, притягивая ее обратно в свои объятия, когда она прячет лицо у меня на груди. Я держу ее там, моя рука запуталась в ее волосах, пока она разваливается на части.

— Я обещаю, Зозо, — шепчу я, закрывая глаза, когда агония овладевает мной. — Я хочу дать тебе все, чего ты заслуживаешь, и мне нужно многое наверстать. Я знаю, ты чувствуешь, что я больше не твой, и это моя вина, но ты должна знать, что я никогда не переставал принадлежать тебе. Это всегда была ты, Зо.

— Мне больно, — шепчет она мне в грудь.

Я обнимаю ее крепче, моя рука блуждает вверх-вниз по ее спине.

— Отдай мне свою боль, Зо, — бормочу я, ненавидя себя за все, через что заставил ее пройти, и клянусь, что никогда больше не заставлю ее чувствовать себя так. — Позволь мне забрать это.

25

Ной

ТРИ ГОДА НАЗАД

Зои сжимает мою руку так чертовски крепко, что костяшки пальцев белеют, но я не осмеливаюсь отпустить. Я не могу, потому что перед церковью лежит изуродованное тело моего младшего брата, которое невозможно восстановить, в черном гробу, над которым моя мама мучилась последние три дня.

Прошедшая неделя была как в тумане. Мама с папой поссорились. Случайные люди, которых я не знаю, стучали в нашу дверь, предлагая свои дурацкие соболезнования. Полиция. Директор похоронного бюро. Слезы. Хейзел. Но все, что я видел, — это темнота.

Это как облако, нависшее надо мной, давящее на плечи, становящееся тяжелее с каждым днем, и я пытался сдержать его, пытался оттолкнуть, но это чертовски тяжело. Все полагаются на то, что я буду сильным. Мама продолжает смотреть на меня, как будто я могу каким-то образом облегчить ее боль, а папа? Папа последние несколько дней был просто задницей. Но Зои нуждается во мне больше всего, и я пытаюсь быть сильным ради нее, но у меня ничего не получается. Я больше не могу этого выносить.

Вина, гнев и тьма съедают меня заживо. Это агония.

Я убил своего гребаного брата. Он лежит там, в гробу, потому что я отослал его прочь.

Это все моя вина.

Зои была права. Я должен был сказать ему, что мама запланировала свидание в кино для него и Хейзел, и он никогда бы не попытался пойти за мной в парк. Он бы никогда не вышел на эту дорогу. Я даже не был с ним добр.

Какой-то старый мудак стоит в передней части церкви, говоря о том, как сильно мне будет не хватать Линка, и голова Зои падает мне на плечо, а по ее лицу катятся тихие слезы. Не сводя глаз со старого мудака, я стискиваю зубы, гнев разливается по моим венам, когда я протягиваю руку и вытираю слезы со щек Зои.

Этот придурок даже никогда не встречался с Линкольном. Как он смеет стоять здесь и говорить всем, как сильно нам будет его не хватать. Он этого не знает. Он не знает, каким ребенком он был, что ему нравилось, а что нет. Не знает, что он, вероятно, вырос бы и стал самой большой угрозой Ист-Вью, и он чертовски уверен, что не знает, что в течение следующих нескольких лет он в конце концов понял бы, что Хейзел Джеймс станет всем его миром, так же как Зои стала моим.

С каждой секундой похорон Линка оцепенение берет верх, и когда все, наконец, подходит к концу, я отрываюсь от Зои и несусь по длинному проходу, едва способный дышать. Я вырываюсь в жаркий аризонский полдень, хватая ртом воздух и упираясь руками в колени.

Я больше не могу этого делать.

Всем нужно, чтобы я был кем-то, поддерживал их, но как, черт возьми, я должен это делать, когда я едва могу пережить день? Я всегда думал, что я сильный. Я думал, что я был всем, что когда-либо понадобится Зои, но я чертовски жалок. Я убил своего младшего брата, и достаточно скоро она это увидит. Она поймет, что я всего лишь никчемный обманщик, и поймет, что я недостаточно хорош для нее, больше нет. Как я могу