Поцелуй злодея - Рина Кент

— Тогда ты должен был причинить боль им, а не себе.

Жар заливает мое лицо, и я неловко смещаюсь на кровати.

— Ты… ты не против? Чтобы я причинял боль другим?

— Если они причиняют боль тебе, то почему нет? Какого хрена ты должен причинять боль себе, а не им, Гарет?

Я молчу, мое сердце стучит так громко, что заглушает его слова.

Папа не против, чтобы я причинял боль другим.

Он сказал, что это нормально.

— Сынок, — он берет мою руку – ту, которая не покрыта маленькими пластырями.

Которые я не разрешил маме заменить, потому что до сих пор чувствую прикосновение Кейдена, когда он их наклеивал.

Я смотрю на папу, который, вероятно, выглядит потерянным.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, почему причинил боль себе, а не им. Ты не тот человек, который причинил бы себе боль. Никогда.

— Оставь ребенка в покое, — говорит дедушка.

— Замолчи или убирайся, папа, — рявкает мой отец, и напряжение между ними искрит, как статическое электричество.

— Почему ты так уверен, что я этого не сделал бы? — спрашиваю я, мой голос едва слышен даже для самого себя.

— Потому что ты действуешь на внешний мир, а не внутренний. Вот почему я приучил тебя к охоте, стрельбе из лука и огнестрельному оружию. Я хотел, чтобы ты направлял свою энергию на цель, а не на себя, или… — он сделал паузу. — …людей.

— Господи, — бормочет дедушка себе под нос, и тяжесть папиных слов оседает в комнате.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губку.

— Ты… ты… ты знал?

— Что ты хотел убивать? — его губы растягиваются в слабую, почти горькую улыбку. — Вроде того.

— Откуда? — мой голос дрожит, прежде чем я успеваю привести его в норму.

— У меня достаточно рано зародились сомнения.

— Насколько рано?

— Когда тебе было восемь. Девять, может быть. Ты никогда не был из тех, кто пускает все на самотек, особенно когда речь шла о том, что ты считал своим.

— И это заставило тебя думать, что я хочу убивать людей?

Отец наклоняется вперед, его зеленые глаза встречаются с моими похожими на его.

— Мои подозрения подтвердились после драки с Гилбертом в школе. Вам обоим было по десять лет, и вы выбивали друг из друга все дерьмо, пока не вмешался учитель. После этого казалось, что все успокоилось. Но месяц спустя на дне рождения Киллиана ты спросил Гилберта, не хочет ли он посмотреть игрушку, которую он умолял его родителей ему купить. Игрушку, которую ты выпросил у мамы за две недели до этого. Ты отвел его в крытый бассейн, толкнул в него и держал его голову под водой. Если бы я не пошел за вами из подозрения, ты бы его утопил. И все это время у тебя было невозмутимое лицо.

— Он столкнул Килла с лестницы, — огрызаюсь я, сжимая кулаки. — Он вывихнул лодыжку и чуть не сломал ее. Он должен был заплатить.

Я поджимаю губы и бросаю взгляд на дедушку, который грустно улыбается мне.

Слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить. Это последствия сотрясения мозга – или, возможно, агрессии, которая гноилась в пустоте годами.

Гилберт был первым человеком, которого я хотел убить.

Демоны в пустоте шептали, что без него миру будет лучше. Когда я держал Гилберта под водой, я услышал шум и убежал. А когда вернулся, увидел, как папа вытаскивает из бассейна это ничтожество и помогает ему, но я спрятался от его взгляда, потом позвонил дедушке, чтобы он забрал меня, и провел у него целую неделю.

Я ужасно боялся, что папа поставит мне диагноз, как он сделал это с Киллом. Что он возненавидит меня, отвергнет и перестанет любить. Но когда папа забрал меня от дедушки, он впервые взял нас с Киллом на охоту.

Думаю, именно тогда я стал задумываться о том, какой образ мне нужно создавать на глазах у всех. Чтобы быть уверенным, что больше никогда не попаду в инцидент, подобный тому, что произошел с Гилбертом.

— Это потому, что Килл – твой брат, или потому, что ты думаешь о нем как о чем-то, что принадлежит тебе? — тон отца остается мягким, почти клиническим. — Скажи мне правду.

— И то, и другое. Но больше потому, что…

— Потому что?

— Килл принадлежит мне. Никому не позволено причинять вред тому, что принадлежит мне.

Челюсть отца сжалась.

— Твой брат – вещь для тебя?

— Килл – вещь? — я смеюсь, хотя звук выходит пустым. — Он бы взбесился, если бы услышал это.

Ни папа, ни дедушка не смеются.

Мой голос понижается, теперь уже более серьезный.

— Я знаю, что он человек – огромная головная боль, но… мне всегда казалось, что ты привел его в этот мир для меня. Чтобы составить мне компанию. Чтобы я не был одинок. В каком-то смысле он существует для меня, чтобы никто другой не мог причинить ему боль.

— А Харпер? — спрашивает папа. — Ты чувствовал то же самое по отношению к ней? Что она принадлежит тебе? Поэтому ты убил ее отца?

Я поворачиваю голову к дедушке.

— Ты сказал ему?

— Нет, — вздыхает дедушка, откидываясь на спинку кресла. — Он понял это пару лет назад.

Выражение лица отца становится резче.

— После небольшой перепалки с сенатором Балтимором.

Воздух вокруг меня сгущается. В ушах звенит, когда имя сенатора будоражит правду, которую я узнал.

Балтимор – человек, который напал на Кассандру и убил ее. Сенатор, которого Кейден стер с лица земли после ее смерти.

Со вчерашнего дня я провожу расследование, чтобы раскрыть правду. Это тот самый сенатор, который пытался разобраться с Девенпортами пару лет назад, примерно во время ее смерти, а через несколько месяцев умер.

Как и губернатор, и еще куча людей.

Поскольку Кейден был так убит горем из-за жены, он уничтожал людей, как мух. И я тоже был в его списке.

— А что с сенатором? — спрашиваю я, у меня пересохло в горле.

Дедушка потирает висок.

— Он был начальником полиции и старым другом в то время, когда ты убил этого мерзавца. Я вызвал его, чтобы убрать место преступления, но Балтимор сохранил