Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

Столь ранние датировки обоих источников заставляют с осторожностью отнестись к попыткам радикально решить вопрос, дезавуируя сведения Петра и Адемара о русской миссии Бруно-Бонифация как безнадежную путаницу или преднамеренные измышления с целью «восхи́тить нас у греков» (Голубинский, I/1, с. 215). Характер анахронизмов также не дает достаточных оснований для столь резко скептического заключения.

Начнем с того, что само их количество преувеличено. Трудно сказать, почему Адемар считает Бруно Кверфуртского епископом аугсбургским; возможно, причиной здесь — некоторое сходство с биографией настоящего аугсбургского епископа Бруно, ровесника Бруно-Бонифация, с которым Бруно Аугсбургский встречался, в свою очередь, неоднократно пребывая в Венгрии, так как был шурином венгерского короля Иштвана (Стефана) I (997—1038). Об этой встрече упоминает сам Бруно Кверфуртский (Epist. Brun., p. 97); она состоялась либо летом, либо в ноябре-декабре 1007 г. и связана, как полагают, с желанием Генриха II привлечь венгерского короля к начавшейся в 1007 г. новой войне Германии против Польши Болеслава I (Giesebrecht, 2, s. 104; Zakrzewski, 1925, s. 241-242; Karwasińska, 1973, s. 97, przyp. 3). Вместе с тем прочно закрепившееся в науке (Uhlirz Μ., 1954, s. 503-510; Meysztowicz, 1958, s. 446; Angenendt, 1984, s. 308; и др.) убеждение, будто Адемар смешивает двух Бруно, неверно. О Бруно Аугсбургском хронист упоминает в своем месте, правильно именуя его братом германского короля Генриха II и основателем монастыря св. Афры и Ульриха, «также (выделено нами. — А. Н.) Бруно», т. е. отличая его от Бруно Кверфуртского. Незачем видеть недоразумение и в согласном свидетельстве Адемара и Петра Дамиани о кровном родстве между Бруно Кверфуртским и императором Оттоном III (Vita Romual., p. 56: «regis fuerat consanguineus»), ища его источник опять-таки в контаминации Бруно-Бонифация с Бруно Аугсбургским или другим Бруно, ставшим папой под именем Григория V (996—999), сыном каринтийского герцога Оттона, двоюродного брата Оттона III (Voigt, 1907, s. 196, Anm. 18; Meysztowicz, 1958, s. 446). Возможные генеалогические реконструкции этого родства уже предлагались в литературе (Borawska, 1979, s. 945).

Некоторые ошибки Адемара вполне объяснимы и простительны для хрониста, писавшего в далеком Ангулеме на юго-западе Франции о событиях на другом конце Европы. Да, он заблуждался, полагая, что Адальберт Пражский и Бруно Кверфуртский погибли во время миссии к печенегам. Но в данном случае мы имеем дело не с фантазией, а с искажением реальной информации, не вполне понятой автором. Бруно, как известно, действительно пять месяцев провел в качестве миссионера в печенежской степи (Epist. Brun., p. 99-100); в то же время Адемар знал, что оба мученика приняли смерть от рук одного и того же народа (пруссов) — поэтому-то он и приурочил к Печенегии гибель Адальберта. Аутентичность источника сведений Адемара подчеркивается самим употреблением этнонима Pincenati «печенеги», чрезвычайно редкого в западноверопейской средневековой письменности. До Адемара он засвидетельствован здесь, насколько мы можем судить, лишь однажды — в «Хронике» начала X в. эльзасца Регинона Прюмского в рассказе о вытеснении венгров печенегами из причерноморских степей (Regin., а. 889, р. 132; Назаренко, 1993б, с. 105, 107: Pecinaci): сам же Бруно в послании к королю Генриху II употребляет приближенную к древнерусской форму Pezenegi, равно как и писавший десятью годами позже Титмар Мерзебургский (Pezineigi, Pedenei, Petinei, Pecinegi) (Thietm. VI, 91; VIII, 32, p. 382, 530; Назаренко, 1993б, c. 135, 137). Имя пруссов становится известным в Европе именно в связи с прославлением Адальберта и Бруно-Бонифация как святых мучеников (из более ранних памятников оно в форме Bruzi встречается только в краткой этнографической записке второй половины IX в., так называемом «Баварском географе», не оказавшем никакого воздействия на последующую историографию: Назаренко, 1993б, с. 14-15, 36-37; см. также издание этого памятника в главе II), и потому было бы неудивительно, если бы хронист перепутал два в равной мере ничего не говоривших ему этнонима.

Далее, Адемар ошибается также, титулуя Адальберта архиепископом, а Бруно — епископом, но и здесь недоразумение объяснимо, так как в действительности дело обстояло наоборот: Адальберт до конца дней формально оставался епископом пражским, а Бруно в 1004 г. был рукоположен в миссийного архиепископа. В самом деле, в современных источниках Бруно Кверфуртский иногда прямо именуется архиепископом — например, в «Кведлинбургских анналах»: «Святой Бруно, другим именем — Бонифаций, архиепископ и монах ... обезглавлен язычниками с 18 своими [спутниками] в VII-е иды марта (9 марта. — А. Н.) на пограничье Руси и Литвы» (Ann. Quedl., а. 1009, р. 80: «Sanctus Bruno, qui cognominatur Bonifacius, archiepiscopus et monachus ... in confinio Rusciae et Lituae a paganis capite plexus, cum suis 18, 7. Id. Martii petiit coelos»); Титмар Мерзебургский сообщает, что для рукоположения в Магдебурге Бруно привез из Рима от папы Сильвестра II (999—1003) паллий (Thietm. VI, 94, р. 386), который был принадлежностью именно архиепископского звания. Поскольку на миссионерском поприще Бруно выступал как преемник и последователь Адальберта, то есть известная логика в том, что Адемар присвоил именно первому из них титул архиепископа.

И в целом у Адемара, как и в других уже достаточно ранних источниках об Адальберте и Бруно (например, в так называемом «Мученичестве св. Адальберта»: Pass. Adalb., р. 33; BHL, 1, №40; Wenskus, 1956, s. 234; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 51), мы сталкиваемся с элементами контаминации образов двух знаменитых проповедников. У Адемара она проявилась, вероятно, еще и в том, что Бруно Кверфуртскому хронист приписал крещение венгерского короля Иштвана I, которое, по традиции, отразившейся в «Житии св. Стефана» (1083 г.), связывалось с именем Адальберта Пражского (Vita Steph., р. 380). Поводом для ошибки здесь снова могли послужить сведения о реальной деятельности Бруно: он и в самом деле дважды бывал с миссионерскими целями в Венгрии (очевидно, в 1004—1005 и 1007 гг.), хотя и без особого успеха (Meysztowicz, 1958, s. 469-477, 486-487). Кстати говоря, «венгерский пассаж» из экскурса Адемара дает повод еще раз убедиться в осведомленности его источника: Адемар — единственный из западных авторов, помимо самого Бруно, кто знает о существовании «белых» и «черных» венгров, упоминаемых, между прочим, в «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 11-12; 2, стб. 9) («ученое» сравнение черных венгров со «смуглыми эфиопами» принадлежит, возможно, самому Адемару). Правда, дело опять не обошлось без недоразумения: связав проповедь Бруно с крещением короля Иштвана, хронист, естественно, вынужден был представить Бруно миссионером белых венгров, тогда как фактически его деятельность развернулась как раз среди венгров черных (Vita V fr., cap. 10, p. 52: из Регенсбурга Бруно на корабле по Дунаю отправляется к «черным венграм» [«Nigri Ungri»]; Epist. Brun.,