Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

Как и прежде, многие дезертировали из армии во время отправки на фронт. Многие пытались уклониться от участия в боевых действиях. Количество дезертиров увеличивалось летом, во время сбора урожая. В исторических исследованиях, появившихся после открытия советских архивов, показано, как волны мобилизаций и дезертирства в 1919 и 1920 годах еще сильнее обостряли социальные трения в городах и селах, подпитывая повальное насилие и коллективное беспокойство, ставшее характерной чертой повседневной жизни и при большевистском, и при антибольшевистских режимах. Солдаты нередко напивались. Повсюду происходили грабежи, зачастую под видом реквизиций. Такими же повсеместными были мелкие мятежи. Из Воронежа, например, в Совнарком пришла телеграмма с жалобой на то, что действия продотрядов, особых уполномоченных, коррумпированных должностных лиц и буйствующих солдат вызывают даже больше беспокойства и возбуждения, чем отсутствие подвоза продовольствия[1400].

«Борьба с дезертирством» вскоре распространилась и на промышленную рабочую силу. Как указывалось в 1923 году в публикации Совнархоза, в 1919 году доля прогулов достигла ошеломляющего уровня в 65 %, несмотря на то что общее число рабочих дней на всех заводах сократилось примерно вдвое по сравнению с 1913 годом. В Брянске на паровозном и других заводах доля прогульщиков составляла 40 %. Рабочие бумажной промышленности продуктивно трудились 19,6 из 30 дней. Как выяснилось при обследовании Москвы и пяти губерний Центрального промышленного района, в сентябре — декабре в целом на три дня, проведенных на работе, приходился один день прогула. Среди железнодорожников уровень прогулов весной 1920 года достиг такого уровня, что газета ведущего железнодорожного профсоюза называла их «массовыми»[1401].

К тому моменту Центральный комитет по борьбе с дезертирством направил в волостные комитеты инструкции с рекомендациями, как следует работать на местах. В них дезертирами называли уже всех, кто самовольно покинул армейскую часть, предприятие или учреждение. К дезертирам относили и служащих, которые были мобилизованы, но либо взяли отпуск, либо уклонялись от мобилизации. Кроме того, в отдельную категорию выделяли тех, кто сознательно помогал дезертирам или подстрекал к дезертирству с заводов и фабрик. Наиболее виновными в подстрекательстве к дезертирству считали глав домохозяйств, близких соседей, ответственных за предприятия и занимавших руководящие должности в местных советах[1402]. По сути, прогулы и прочие самовольные отлучки с работы отныне объявлялись преступлениями, приравненными к дезертирству, и подлежали удивительно суровым наказаниям.

Также и рабочие, бросавшие работу, чтобы отправиться в другое место или в родную деревню, могли быть обвинены в дезертирстве и отправлены прямиком в армию, если их документы не выдерживали проверки, которую отныне нередко устраивали на главных предприятиях и на железной дороге. Например, такое обвинение предъявлялось многим рабочим-текстильщикам, в 1919–1920 годах не вернувшимся на свои фабрики после отпуска, полученного для участия в сборе урожая. В таком же положении находились рабочие-путейцы и другие железнодорожники, массово бросавшие работу, чтобы в преддверии зимы накопать торфа или нарубить дров. Работу могли бросить и потому, что людям перестали выдавать продовольственные пайки[1403]. В конце зимы 1920 года с этим потоком уклонистов пыталась справиться обширная сеть комиссий по борьбе с дезертирством. По иронии судьбы отряды, отправленные на поиск дезертиров, во многих местах сами сталкивались с критической нехваткой продовольствия. Будучи вынуждены проводить свои собственные незапланированные реквизиции, они, как сообщалось, вызывали столько же недовольства, сколько были призваны подавить. Для некоторых дезертиров попасть в руки этих «банд» было равносильно смертному приговору[1404]. «Почти все мобилизованные вернулись домой, — докладывали Ленину. — Во время облав дезертиры скрываются в лесах». Крестьяне села Пикова, обращаясь с приветствием к «нашему главному вождю тов. Ленину», просили у него защиты от красноармейцев, явившихся в село в поисках дезертиров. «Мы, старики, отцы своим сыновьям, забраны и несем наказание как заложники… — писали они. — Все дела стали, посев… хлеба прекратился».

Само собой, все чаще причиной для прогулов становились болезни, но сделанные в то время сравнения показывают, что в подавляющем большинстве случаев работу покидали, чтобы добыть еды. В свою очередь, это свидетельствует о том, что очень много времени и энергии по-прежнему уходило на стояние в очередях в надежде, что ожидание будет не напрасным. Также можно допустить, что дополнительную тревогу вызывали холода осенью и зимой 1919/20 года, особенно у женщин, по-прежнему несших на себе основное бремя трудностей и невзгод. Газета «Беднота» неоднократно указывала, к каким суровым последствиям для детей и семей приводит привлечение женщин к принудительным работам. Так, например, в Москве 26 тыс. женщин были вынуждены выходить на обязательные субботники, хотя этот день был нужен им для домашних дел. Местных крестьянок в суровую зимнюю пору мобилизовали на ремонтные работы на железных дорогах, а мужчин, освобожденных от воинской повинности, отправляли в армию как дезертиров. В жалобе, адресованной наркому здравоохранения, указывалось, что такая практика приводит к большому числу выкидышей и прочих проблем у женщин, нуждавшихся в защите и помощи[1405].

И все же, в отличие от Деникина и Колчака, которые были склонны видеть во всех дезертирах предателей, заслуживавших самого сурового наказания, большевики столкнулись с трудным выбором между репрессиями и возвращением дезертиров в армию, особенно в тех случаях, когда речь шла о бедных крестьянах и прочих, не считавшихся «злостными» дезертирами. Красной армии требовались все солдаты из крестьян, каких только можно было набрать. Недовольство в деревне и без того было сильным из-за реквизиций хлеба. Большевики считали, что крестьянам не хватает «сознательности», а риск еще сильнее оттолкнуть от себя деревню был не менее, или даже более, сильным, чем исходивший от молодых людей, сбегавших из армии, чтобы позаботиться о своих семьях. Многие рассматривали вопрос дезертирства в первую очередь не сквозь призму политической лояльности, а с точки зрения отраженного в нем сложного набора проблем, таких как стремление солдат к миру и беспокойство за благополучие семей, необходимость обеспечения семей продуктами и товарами первой необходимости. К ним, как указывает российский историк А. В. Долгова, прибавлялся целый спектр эмоций, широко отражавшийся, как мы видели, в солдатской переписке и до, и на протяжении 1917 года: страх, боевые травмы, усталость, дискомфорт, а также одолевавшие самих солдат голод, нехватка припасов и физические страдания, вызванные службой на фронте[1406].

Поэтому во многих местах объявлялись специальные краткосрочные амнистии. На удивление, было расстреляно не очень много дезертиров. С середины июня по середину декабря 1920 года смертная казнь была применена менее 700 раз, если верить данным Центрального комитета по борьбе с дезертирством. По-видимому, больше дезертиров было возвращено в армию[1407]. Регулярные прогулы в то время, когда за них можно было получить суровое наказание, свидетельствуют о том, какой трудной стала жизнь и как сильно одолевали людей различные тревоги. Рабочий, дезертировавший с московского военного завода,