Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
В Нижнем Новгороде газета губернского совета даже предоставила «бывшему дезертиру» слово на первой полосе, проводя грань между собственно актом дезертирства и политическим предательством и помещая первое в широкий контекст физических и эмоциональных страданий:
Нас, дезертиров клеймят позором. И мы заслужили. Что можно думать про человека, который своих товарищей оставил в самую опасную минуту, когда им угрожает смерть со всех сторон. Который спасает свою безопасность… переваливая тяжесть на плечи своего брата… Да, дезертир — это трус и изменник товариществу.
Но подумайте, граждане и товарищи, и про нас, когда мы являемся в город после мобилизации. Долго мыкаемся мы по всяким местам, во всякую погоду, в холод и слякоть… Тут уж и в мягкую душу заползает уныние. И что нас ждет в казарме? Холод, грязь, нет ничего самого такого, которое могло бы облегчить жизнь, нет чайника для кипячения воды, каждое место на нарах занято так, что нельзя лечь рядом с кем-то, а приходится спать на грязном жирном полу. Вечер мрачный. Света нет… Голод, холод и снова тревога по поводу того, что происходит дома. Поэтому я и стал дезертиром. Я отдаю себе отчет в том, что действовал подло. Другие могли это вынести. Я не смог. И беда в том, что деревня и весь ее домашний уют остается перед вашими глазами и машет тебе рукой, и темный ум не видит ничего хорошего в новой жизни и переживает только ее ужас[1409].
Рабкрин и трудовая повинность
Как показал американский историк Питер Холквист, важным дополнительным элементом в борьбе с дезертирством являлась зарождавшаяся практика надзора. Как и в случае царской военной цензуры, результаты этого надзора разделялись на несколько четко обозначенных категорий. Решения о том, к какой из них они относятся, делались в большей степени исходя не из достоверных фактов, а из подслушанных разговоров, слухов и личных впечатлений. Как и после 1914 года, на первом месте снова находились «настроения». Прочие категории включали контрреволюционную деятельность, деятельность политических партий, преступления и коррупцию, спекуляцию, воровство и «бандитизм», иногда связывавшийся с дезертирством[1410].
Например, в донесении с фронта, полученном в апреле 1920 года, «более-менее стабильной» называлась ситуация, когда командиры («начальники») — люди честные и энергичные. Если же они были коррумпированы, то «неизбежно» возникало массовое недовольство. В июльском донесении приводилось ложное сообщение о «массовом» уходе рязанских крестьян в Сибирь, а также говорилось о ходивших в Нижегородской губернии слухах, будто бы большевистский режим свергнут, о коротких забастовках из-за отсутствия продовольствия и товаров первой необходимости в Московской губернии, Калуге, Рязани, Курске и других местах. В Петрограде бастующие добивались, чтобы их жалобы были выслушаны. Причиной волнений в Екатеринбурге якобы стала белая агитация. Враждебные настроения в Нижнем Новгороде объяснялись неспособностью советских властей обуздать пьянство, взяточничество и преступность. Повсеместно наблюдались и другие проблемы. В июне 1920 года из Томска пришли известия о том, что там наблюдался «острый продовольственный кризис». Население в городе почти полностью не было обеспечено продовольствием, «многие рабочие за первую половину мая еще не получили пайка». В 15-й Красной армии задерживалась выплата окладов и выдача хлебных пайков, причем ответом на жалобы был «формализм»[1411]. В сентябрьском донесении из Пскова указывалось на «слабость» большевиков: дезертиры победили на выборах в местные советы и союзы кооперативов. В Киеве была распространена спекуляция сахаром и солью. Советские деньги не принимались к оплате многими организациями и фирмами. Руководство школы в Сиверском требовало платить за обучение «керенками» 1917 года[1412].
Как летом и осенью 1919 года, так и в 1920 году в подавляющем большинстве донесений четко указывалось, что повсеместное недовольство связано с беспокойством, вызванным проблемами со снабжением продовольствием. Так обстояло дело в Петрозаводске и в Олонецкой губернии к северо-западу от Петрограда, в Тамбовской губернии, в Москве и Пензе, где группы «революционных коммунистов» на своих собраниях говорили о неспособности властей удовлетворительным образом решить проблему снабжения населения продовольствием. Схожая ситуация была по всей Томской губернии и вообще во всей Западной Сибири, где сложилась «критическая» ситуация с продовольствием: у населения практически не осталось зерна и «многие рабочие» не получали обещанных им продовольственных пайков. «Приедем домой, пробывши 5–6 часов под открытым небом, придем домой, чуть живой, холодный и голодный, и в комнате вода замерзла», — жаловался на жизнь один сибиряк. В июльском донесении от профсоюзной организации из Владимирской губернии указывалось, что 90 тыс. человек «буквально умирают от голода». В Костроме продовольственная ситуация была «катастрофическая». В Саратове, Самаре, Вологде, Челябинске и Уфе дефицит стал причиной решительного неприятия хлебозаготовительной политики большевиков, проводившейся по принципу «будь что будет», и это при том, что заготавливать было нечего. В апреле 1920 года рабочие Тульского оружейного завода потребовали для себя армейских продовольственных пайков и права покупать картошку. В манифесте забастовочного комитета утверждалось, что рабочий класс России страдает от голода, безработицы и страха перед дальнейшим ухудшением ситуации[1413].
Сообщения об аналогичных забастовках и акциях протеста приходили из Москвы, Калуги, Рязани, Харькова, Екатеринбурга и других мест. В районе Иваново-Вознесенска население терроризировали вооруженные бандиты. Главной причиной контрреволюционных настроений в Уральске и Рязани служила нехватка продовольствия. В одном из сел Курской губернии при появлении продотряда, прибывшего для реквизиции «излишков», собралась враждебно настроенная толпа численностью около тысячи человек[1414]. В Петрограде в июне 1920 года профсоюзные руководители решительно поддержали описание рабочих протестов в этом городе как «жалких», «преступных» и явно возглавлявшихся невежественными «врагами рабочих», которые не понимали, что выполнить их требования невозможно[1415]. Вообще на протяжении всего 1920 года лично В. И. Ленину, а также другим руководителям советского государства доставлялись совершенно секретные сводки, в которых описывались аналогичные акции протеста и проводилась связь между продовольственной уязвимостью по всей стране и протестными «настроениями» и поведением. В лучшем случае настроение населения в некоторых местах описывалось в этих сводках как «не однозначно плохое», «пассивное» или даже «удовлетворительное», а иногда и вовсе как «хорошее и бодрое», в подражание военным цензорам, нередко объявлявших таким состояние солдат до 1917 года[1416]. Однако даже при беглом прочтении секретных сводок для высокопоставленных московских большевиков не может не сложиться впечатления, что накануне окончательной победы над белыми население Советской России повсеместно страдало из-за проблем с продовольствием, от скверного питания и болезней, страхов и неустройства повседневной жизни, а также из-за неуверенности в будущем, которая одолевала многих несмотря на их
