Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

в июне 1918 года Троцкий сообщал Ленину, что армия нового государства нуждается в штрафных трудовых отрядах для проведения инженерно-строительных работ. Он призывал повсеместно «использовать штрафные рабочие команды из числа пойманных дезертиров», определяя эту меру как одну «из важнейших задач фронта». Набирать в штрафные трудовые отряды предполагалось в основном дезертиров. Однако наладить работу трудотрядов у власти не получилось. Когда трудотряды доставлялись к месту работы, часто выяснялось, что власть не могла обеспечить работников необходимыми продуктами питания, из-за чего люди снова массово дезертировали[1430]. Трудовая повинность также была провозглашена в 18-й статье первой советской конституции. Оттуда она попала в советский Кодекс законов о труде. А в конце декабря 1919 года появилась Комиссия по вопросу о введении трудовой повинности и мобилизации рабочей силы во главе с Л. Д. Троцким[1431]. Кроме того, вопрос о трудовой повинности широко обсуждался в печати[1432].

Поэтому никого на самом деле не могло удивить издание в 1920 году Декрета о всеобщей трудовой повинности, так же как и последующий декрет ЦК о воплощении в жизнь всеобщей трудовой повинности[1433]. В соответствии с подробными инструкциями об осуществлении этого декрета трудовая повинность распространялась на всех трудоспособных мужчин в возрасте от 16 до 50 лет и женщин в возрасте от 16 до 40 лет. Она не подразумевала со стороны государства обязательства обеспечивать привлеченных к принудительному труду продовольствием и другими товарами. Требование о принудительном выходе на работу распространялось на прогульщиков, то есть на тех, кто числился занятым, но отказывался работать, а также на тех, кто не желал участвовать в обязательных субботниках и воскресниках. Разбор спорных ситуаций предполагалось поручить судам[1434].

Между тем Рабкрин был создан, чтобы сосредоточить весь надзор за финансовыми и производственными процессами в стенах одного мощного ведомства, сократив раздутый штат главков Совнархоза и ограничив независимые надзорные полномочия профсоюзов. Должностные лица Наркомата госконтроля восторженно встретили это начинание. Они призывали осуществить скорейший переход к всеобщей трудовой повинности наряду с новыми административными изменениями под эгидой Рабкрина[1435]. Неудивительно, что против этого выступили профсоюзные активисты, так же как и региональные и местные советы, желавшие сохранить собственные надзорные функции, и служащие различных главков Совнархоза, которые, как сетовали сотрудники Рабкрина, без их санкции издавали противоречившие друг другу циркуляры и приказы[1436]. Надзор за производством с помощью профсоюзов до некоторой степени узаконивал идею о том, чтобы рабочие следили сами за собой, хотя классовая принадлежность в данном случае полностью отступала перед политической позицией. Региональный и местный надзор, осуществляемый выборными советами, служил опорой для концепции демократических практик в рамках контроля со стороны большевистской партии и государства. Вокруг первой идеи вскоре начала объединяться «рабочая оппозиция» в рядах большевистской партии, вокруг второй — группа «демократических централистов». Каким образом можно на сколько-нибудь долгий срок ввести в стране всеобщую трудовую повинность, было неясно. Очевидным было лишь то, что это обременило бы многострадальный рабочий класс Советской России дополнительными элементами принуждения со стороны государства.

Совнарком поставил во главе Рабкрина И. В. Сталина, который с апреля 1919 года номинально возглавлял Наркомат госконтроля. Вскоре под началом будущего генерального секретаря работали 25 отделов и более 1800 сотрудников в Москве, а также около 5 тыс. в 32 провинциальных отделениях и более 4 тыс. в различных особых отделах, в том числе на железных дорогах — целая небольшая армия инспекторов, вскоре завоевавшая одиозную репутацию размахом своей работы[1437]. Отчасти она была обязана этим применявшейся во все более широких масштабах системе «летучей ревизии». Инспектора, имевшие «чрезвычайные полномочия», неожиданно являлись для расследования серьезных случаев возможного криминала. Характерно, что первые летучие инспекции были плохо организованы и проводились некомпетентными людьми. Им лучше удавалось запугивать людей, нежели исправлять положение, особенно в тех случаях, когда сокрытые товары так и не были обнаружены, что бывало чаще всего. Сталин выдвинул против инспекторов вскоре ставшее привычным обвинение в «формализме» и потребовал, чтобы они работали более «эффективно». После этого каждый летучий отряд получал подробно расписанный план операции, в котором перечислялись поставленные задачи и ожидаемые результаты, которые надлежало фиксировать на бумаге вне зависимости от того, насколько реалистичными они были.

От этого «производительность» летучих отрядов якобы возросла. Инспекция, проведенная в Пензе, выявила «крайнюю запущенность бухгалтерии, несвоевременный отпуск денежных знаков, застой, трения между ведомствами, халатное отношение к делу и небрежное отношение к казенному имуществу»[1438]. В Тверской губернии местный военно-революционный комитет был уличен в воровстве и в «терроризировании» местного населения. В Калуге местные власти попытались воспрепятствовать инспекции, арестовав одного из проверяющих, но при содействии ЧК они сами вскоре были обвинены в пьянстве, незаконной конфискации собственности и арестах, а также нарушениях, связанных с выплатой заработков и пенсий, «бесконтрольном» расходовании государственных средств и «полным бездействием власти», производившемся в отсутствие какого-либо учета; все эти факты широко освещались в печати[1439]. Агенты Рабкрина повсюду вызывали страх. Выдвинутых ими обвинений обычно хватало для снятия с должности или ареста. В Пензенской губернии агенты выявили «крайнюю небрежность» со стороны счетоводов, несвоевременное распределение денежных средств, пренебрежение обязанностями и небрежное отношение к государственной собственности. В Тверской губернии налицо было «воровство, хищения и незаконная деятельность местных должностных лиц». В Калужской губернии отмечались «пьянство, насилия над гражданами, производство неправильных арестов, конфискации и… полное бездействие властей»[1440]. Однако склады обычно оказывались пустыми (как и в 1989–1990 годах, в период почти полного развала советской экономики, когда летучим инспекциям лишь в редких случаях удавалось обнаружить значительные объемы спрятанных товаров). Хаос, нередко сопровождавший инспекции, мешал агентам найти улики, в существовании которых они были уверены[1441]. По мере того как возрастали масштабы работы летучих отрядов, увеличивалось и число жалоб на произвол, который творили они сами. В начале 1921 года Троцкий инициировал расследование их деятельности[1442].

Но каким образом агенты Рабкрина могли точно оценить, правильно ли расходуются скудные средства и не является ли накопление ресурсов, необходимых для работы промышленности, попыткой их сокрытия? И можно ли было считать сокрытием товаров их хранение на складах из-за отсутствия товарных вагонов для их вывоза? И тем более как они могли справедливо оценить уровень «производительности», если объемы выработки зависели от наличия топлива и продовольствия, а также сложного оборудования, находившегося в работоспособном состоянии? Рабочие по-прежнему не могли поддерживать работоспособность, не занимаясь поиском продуктов питания в часы работы, даже если их начальство не могло отличить разгильдяйство от голода или страха перед голодом. Кроме того, в начале 1920 года было отнюдь не очевидно, что трудовая повинность и создание Рабкрина позволят улучшить снабжение.

Нет сомнений в том, что к тому моменту накопление и сокрытие товаров, фальсификации, должностные преступления, спекуляции и низкая производительность