Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

Бертельс сыграл важную роль в организации серии проектов большого политического значения: юбилеи Фирдоуси (1934), Навои (1941), Низами (1937, 1947) и Ибн Сины (1954)[257], перевод и публикация трудов Са‘ди и других персоязычных поэтов, чьи работы были важны для советского определения культуры Советского Востока. 20–30 мая 1934 г. Институт востоковедения и Государственный Эрмитаж совместно провели юбилейную сессию, посвященную Фирдоуси. Специально в связи с этим юбилеем в Государственном Эрмитаже была организована выставка иранского искусства. Целью похожих юбилеев, конференций, публикаций и выставок была демонстрация высокого уровня персидского культурного наследия, очень важного для истории всех среднеазиатских республик, а также Азербайджана. Вопрос о «национальной принадлежности» самого Фирдоуси, разумеется, занимал особое место.

В одной из своих работ Ю.Э. Брегель так описывает эволюцию национализации исламского культурного наследия: «Многие советские работы имели целью показать, что Средняя Азия произвела на свет большое количество великих людей, и список таких людей пополнили все, кто родился в Средней Азии (даже те, кто покинул родину в раннем детстве), кто умер там, кто приезжал на какое-то время (подобно тому, как это описывается в местных средневековых агиографических рассказах), и зачастую также те, что жили в соседних странах, особенно в Иране. Эта тенденция включить Иран в поиски «великих предков» особенно усилилась после Второй мировой войны, когда все персидские поэты и писатели (некоторые из которых жили в Южном Иране и никогда не приближались к границам Средней Азии) попали в список как таджики. Позже эти заявления были несколько скорректированы, и среднеазиатские историки начали говорить об «общем культурном наследии» народов Средней Азии и Ирана. С другой стороны, такой подход дополнялся внутренними спорами между республиками, каждая из которых хотела присвоить часть среднеазиатского культурного наследия. Достаточно сказать здесь о «приобретении» узбеками Навои (вместе с чагатайским языком), чему другие среднеазиатские тюрки навряд ли были рады. Таким же образом казахи пытались «приобрести» ал-Фараби»[258]. Некоторые исторические источники, правда, было сложнее национализировать. В этом случае применялась такая интерпретация: заявлялось, что эти труды важны для советской истории, в особенности для истории советской Средней Азии. Мировая история, созданная Рашид ад-Дином, была одним из таких источников, поскольку, как заметил еще Бартольд, его труд является обширной исторической энциклопедией, подобной которой не было ни Западе, ни на Востоке в эпоху Средневековья[259].

Фазлуллах Рашид ад-Дин родился в Хамадане (Восточный Иран) в 1247 г. и был казнен в Тебризе в 1318 г. Списки его работы распространены по всему мусульманскому миру. Они были широко известны в Средней Азии и в Поволжье, где в начале XVII в. был создан перевод его работы на поволжский тюрки[260]. Его хроника «Джами‘ ат-таварих» посвящена истории монгольской династии Ильханидов в Иране и состоит из нескольких томов. Первый том, известный как «Та’рих-и Газани», является историей монголов с ранних легендарных времен до правления Газан-хана (1271–1304). По мнению ираниста Джога Бойла, во втором томе своей работы Рашид ад-Дин «поставил перед собой цель написания общей истории всех евразийских народов, с которыми имели дело монголы. Начиная с Адама этот том содержит историю доисламских правителей Персии, Пророка Мухаммада и халифата, турок, затем китайцев, иудеев, франков и их императоров и пап, историю Индии и подробный рассказ о Будде и буддизме»[261]. Долгое время последний, третий том сочинения «Шу‘аб-и панджгана» считался утерянным, пока в 1927 г. уникальную рукопись работы не обнаружил в Стамбуле удачливый Заки Валиди-Тоган[262].

Очевидно, что такая большая работа не была под силу одному человеку. Рашид ад-Дин использовал административный ресурс, будучи вазиром хана: он привлек документы ханской канцелярии и собрал коллектив ассистентов, помогавших ему с собиранием материала. Один из этих людей, Абу-л-Касим б. Али б. Мухаммад ал-Кашани, в своей хронике «Та’рих-и Ульджайту» даже приписывает себе авторство всего «Джами‘ ат-таварих». «Та’рих-и Ульджайту» так и не была опубликована в России, но работа Рашид ад-Дина всегда была в центре исследовательского интереса. В 1980 г. в критическом издании второго тома хроники Рашид ад-Дина азербайджанский востоковед Абдулкерим Али-Заде (1906–1979) охарактеризовал Рашид ад-Дина как философа и правоведа своей эпохи, а также реформатора. Более того, Али-Заде связал советский Азербайджан с Рашид ад-Дином, заявив, что его жизнь, карьера, постоянное место жительство и место работы в качестве сахиб-дивана были прямо связаны с Азербаджаном. Основная часть жизни Рашид ад-Дина прошла в Азербайджане, где он якобы написал все свои работы на различные научные темы и где он занимал важные позиции при илханидском дворе. Али-Заде даже не исключает возможности, что Рашид ад-Дин «имел тюркские корни, поскольку персидские и тюркские авторы писали по-персидски, и сложно установить их этническую принадлежность»[263]. В Советском Союзе идея перевода и изучения крупнейшей персоязычной исторической хроники «Джами‘ ат-таварих» была частью более широкого замысла: изучения Советского Востока. Большинство южных территорий бывшей Российской империи было частью исламской цивилизации и находилось под сильным влиянием арабской и персидской культур. Например, невозможно изучать Азербайджан или Узбекистан без знания персидской литературной традиции. Более того, со времен «равного» договора между Советским Союзом и Иранской республикой в 1921 г. Советы по-прежнему пытались экспортировать революцию в Иран. В межвоенный период характер советско-иранских отношений был достаточно дружелюбным, изменившись позднее из-за прогерманской ориентации иранского правительства.

Ленинград был местом, где возносилась хвала дружбе иранского и советского народов. В 1929 г. Государственный Эрмитаж открыл выставку иранского, среднеазиатского и кавказского средневекового культурного наследия. Государственный поворот в сторону изучения Советского Востока в начале 1930-х годов привел к открытию постоянной выставки Отдела Востока в Эрмитаже. Это событие было особенно важно, поскольку зарубежные делегации посещали Эрмитаж, в дополнение к тысячам советских граждан, желавших увидеть персидскую культуру в артефактах и живописи[264]. Евгений Бертельс имел тесные связи с сотрудниками Эрмитажа, открывшими первые выставки иранского и вообще исламского искусства. Важную роль в организации выставок Эрмитажа сыграл А.Ю. Якубовский, работавший в то время над проблемами восточного феодализма, восточного города и социально-экономических отношений на Востоке. В итоге Якубовский написал несколько работ для выставок восточных предметов в Эрмитаже[265].

В целом школа иранистики в Ленинграде была очень сильной из-за особого внимания к богатой коллекции восточных рукописей в городских библиотеках и музеях. Е.Э. Бертельс, А.А. Ромаскевич и А.А. Фрейман были главными представителями ленинградской школы классической иранистики в то время[266]. Концентрация высококвалифицированных иранистов в городе сделала возможной проведение третьего