Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

и иноземцы, этот термин увязывает обитателей с исконной территорией, но имеет некоторое отличие в обозначении их связи с Русским государством. Судя по всему, Соколовский прав в предположении о том, что термин «туземцы» фиксировал одну из ранних стадий «природнения», превращения «чужих» колонизуемых земель и их населения в «своих»[329]. Отметим при этом, что широкого применения до середины XIX в. это понятие при обозначении народов к востоку от Урала не получило.

Может показаться, что термин «инородцы» был взят разработчиками Великой сибирской реформы М.М. Сперанским и Г.С. Батеньковым из единичных указов петровского и екатерининского времени. В самом деле, в составе Полного собрания законов Российской империи (далее – ПСЗ) имеется несколько случаев использования слова «инородцы» в заголовках отдельных законодательных и распорядительных актов конца XVII–XVIII вв.[330] Но этот факт не должен вызывать недоумения, так как заголовки эти были сформулированы или отредактированы в 1820-х гг. кодификаторами во главе с самим Сперанским. Все указанные случаи применения этого понятия не стыкуются с текстом самих документов, где употребляется другая терминология для обозначения народов Сибири: «ясачные иноземцы», «ясачные народы», «ясачные иноверцы». По-видимому, обратив на это внимание, Дж. Слокум признает, что в правовых актах XVIII в., вошедших в ПСЗ, термин инородцы не использовался «для обозначения определенной правовой категории подданных империи»[331].

Как было сказано выше, происхождение русского слова «инородный» было связано с идеей рода в значении кровнородственной, поколенной связи, а не в этническом смысле. Лишь со временем оно стало переосмысливаться в таком ключе. Результаты этого процесса проявились в XVIII в., когда, по наблюдению Ю. Слезкина, образованные русские стали интересоваться вопросами классификации и упорядочения этнических групп[332].

Пожалуй, первый пример такого переосмысления обнаруживается в трудах В.Н. Татищева. В своем знаменитом «Лексиконе» он поясняет: «Инородный, различает род, хотя может быть одного закона и подданства, например крещеной татарин с русским, хотя одноверцы и одноземцы, но по природе весьма разны, противно же тому могут разных вер и подданств люди единородны имяноваться…». Термин «иноземец» трактуется как понятие, которое «у нас иногда за иноверца, и инороднаго, и за иноязычника употребляют», тогда как, по мнению Татищева, «подлинно иноземец разумеется иностранный, который не есть подданный того государства, где он находится»[333]. Таким образом, «Лексикон» фиксирует применение в первой половине XVIII в. обобщающего понятия «иноземец» для обозначения не только выходцев из других земель, но и нерусских жителей России, принадлежащих к неправославным исповеданиям, что находит яркое подтверждение на сибирских материалах[334]. При этом предлагается провести более чёткую смысловую границу между терминами «иноземец» и «инородный», закрепив за первым только обозначение иностранных поданных, а за вторым – представителей разных народов и религий, являющихся поданными Российской империи. Важно отметить, что «Лексикон», составленный Татищевым в 1745 г., увидел свет только в 1793 г.

Во второй половине XVIII в. основным обобщающим наименованием народов Сибири стал термин «ясашные», окончательно вытеснивший понятие «иноземцы» из языка официальных документов[335]. Сохранил свою актуальность и термин «иноверцы». Именно он представлен в неоднократно издававшемся в 1780-90х гг. «Словаре юридическом» Ф.И. Ланганса – предметном указателе к правительственным распоряжениям и указам, и предназначался для практического использования. Следует иметь в виду, что Ланганс служил в Иркутске чиновником по судебному ведомству, занимая в конце XVIII в. должность председателя гражданской палаты. Безусловно, он старался отобрать наиболее значимые и актуальные для тогдашнего еще не систематизированного российского законодательства термины. Примечательно, что слово инородцы в «Словаре» Ланганса отсутствует[336].

Впервые слово «инородец» появляется в пятой части Словаря Академии Российской, опубликованной в 1794 г.[337] Здесь же за ним окончательно закрепляется этническая коннотация. Интересно, что определяя семантику понятия «инородный» как «иноплеменный и чужеземный», составители словаря апеллируют не к «Лексикону» Татищева, а к Елизаветинской Библии 1751 г.: «и вси мужи дому его, и домочадцы [его] и куплении от инородных языков» (Бытия XVII, 27). Для сравнения, в Острожской (1581 г.) и Московской Библиях (1663 г.) этот стих воспроизводится так: «и вси мужи дому его, и вси домочадцы и купленыи, от всех народов».

В контексте вышесказанного отметим, что в этот же период заимствованное из европейских языков слово «нация» обозначало не только государство и государственную принадлежность, но приобрело значение этнической принадлежности – «народ русский, немецкий», и впоследствии, по мнению А.И. Миллера, использовалось для выделения «русской нации внутри империи»[338].

Таким образом, к началу XIX столетия в русском языке формируются дискурсивные практики, способствующие новому осознанию этноязыкового и конфессионального разнообразия империи, конструированию образа ее подданных. Теперь их можно было разделить на «природных», связанных с господствующим славянским ядром исконной Руси-России, и «неприродных» – ставших частью российского социума в результате присоединения земель, не являвшихся ее исторической территорией. Переосмысление слова «инородные» привело к возникновению производного от него понятия, обозначающего не только качества отношений, а категорию лиц, социальную группу. Концептуализация нового обобщающего и классифицирующего термина была осуществлена в процессе подготовки Великой сибирской реформы применительно к местным «ясачным народам». Характерно, что в первоначальном проекте будущего «Устава об управлении инородцев», составленном на рубеже 1820–1821 гг., Сперанский так определяет соответствующую категорию населения: «Все обитающие в Сибири инородные племена, то есть коренные сей страны жители не Российского происхождения, именуемые поныне ясашными»[339]. Таким образом, автохтонность как особая связь с территорией обитания должна была выступать важным признаком принадлежности к числу инородцев. Несмотря на то, что фраза «коренные сей страны жители не Российского происхождения» не вошла в окончательный вариант Устава, утвержденного императором Александром I[340], есть все основания полагать, что особенности социально-правового статуса новой сословной категории, наряду с принадлежностью включенного в нее населения к числу ясакоплателыциков, определялись его «туземностью». Соответственно и территории, которые были населены инородцами, сохраняли особый статус со специфическим административно-территориальным устройством и режимом эксплуатации. Если ранее эти земли рассматривались как иные (чужие), пограничные, становящиеся своими, то теперь воспринимались как неосвоенные («дикие»), по большей части малодоступные и малопригодные для интенсивных форм хозяйствования или требующие дальнейшей интеграции в экономическом и колонизационном смысле.

Особой формой выражения водораздела между «своими» и «чужими» в смысле культурной и социальной географии являлись укрепленные пограничные линии. На западных и юго-западных рубежах империи таковых насчитывалось немного. В основном они были связаны с противостоянием Крымскому ханству и османам. Как правило, здесь не было и инородческих подданных. Случай с причисленными в 1835 г. к российским инородцам евреями западных окраин представляет скорее исключение из общего правила[341]. На азиатском востоке и юге укрепленные пограничные линии играли иную роль. Они не только прикрывали империю от вражеских набегов, но и формировали имперское пограничное пространство.