Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов
До конца XVIII в. в правительственной идеологии сталкивались две разнонаправленные тенденции. Одна была направлена на повышение уровня лояльности и цивилизованности через приобщение к христианству, другая – на консервацию социально-экономического быта автохтонов и ограждение остальной части российского общества от эксцессов еще не привыкших к современной культуре «азиатских дикарей». Поэтому столь большое внимание, например, на Кавказской линии с конца XVIII в., уделялось паспортизации инородцев. Здесь признавшим власть империи кочевникам и «мирным горцам» запрещалось покидать пределы своих селений и совершать перекочевки без подорожных билетов, по которым они могли перемещаться по русским владениям вдоль линии, выезжать за ее пределы на срок не более двух месяцев и, наконец, въезжать во внутренние губернии России от одного до четырех месяцев.[343] Впрочем, подавляющее большинство «натуральных» подданных, тех же русских крестьян, также не имело свободы передвижений по империи, оставаясь прикрепленными к земле своих помещиков. Это было общей законодательной нормой империи до начала эпохи реформ и крестьянской колонизации Сибири и Туркестана конца XIX – начала XX в.
Связь инородцев с азиатской периферией означала, что по мере их превращения из «иноземцев» в «своих» (хотя иноплеменных и значительной частью иноверных) они оставались объектом дидактических воздействий империи, которая собиралась их цивилизовать и воспитывать в духе гражданственности. Но если ранее «ясачные иноземцы» противопоставлялись полноценным поданным, уже в ходе реформ Екатерины II они рассматриваются в качестве «становящихся» подданных или граждан. Укрепленные линии, с помощью которых российские власти пытались отгородиться от «Востока», представлявшегося законодателям эпохи Просвещения и колониальных империй «диким» и «хаотичным» пространством, уступают место социальным границам. Впрочем, они были проницаемы (Сперанским предложена четкая схема перехода инородческого населения в другие податные категории) и не превращали юридически инородцев в сословную резервацию. Кроме того, была определена статусная позиция представителей этой группы по отношению к другим стратам. Так в § 24 «Устава об управлении инородцев» 1822 г. относительно разряда «кочевых» сказано «составляют особенное сословие в равной степени с крестьянским», что в определенной мере можно отнести и к «оседлым», как переходной группе от инородцев к торговому и крестьянскому состоянию.
В том же 1822 г. последовал «Устав о сибирских киргизах» для пограничного кочевого и оседлого населения Казахской степи, в 1824 г. – «Устав об оренбургских киргизах», а в 1827 г. – «Учреждение управления Кавказской области»[344]. На год раньше принятия устава Сперанского, в 1821 г., появились правила Российско-Американской компании, даровавшие права отдельного инородческого по сути сословия алеутам и креолам русской Америки. Под последними здесь понимались потомки от смешанных браков русских поселенцев и коренных жителей региона[345]. «Устав о киргизах» и проект 1827 гг. в значительной степени копировали Устав 1822 г. Важно отметить, что оба они (в отличие от Устава 1824 г. и правил 1821 г. Российско-Американской компании) рассматривались и обсуждались Сибирским комитетом, неординарным центральным институтом империи, отвечавшим за восточные окраины России. Сибирский вклад в строительство империи конца XVIII–XIX вв. на Кавказе и в Средней Азии заслуживает более пристального специального рассмотрения. Пока он еще недооценивается. Как юридическая категория временных российских подданных инородцы Кавказского края, Казахской степи, а в будущем Степного края и Туркестана получили права, организацию власти и закона на основе сибирской модели Сперанского, которая не утратила правового значения до крушения империи в 1917 г.
Следует отметить, что юридический статус «инородцев» все же не получил в соответствующих законодательных актах XIX в. однозначного определения. У правоведов этого времени, как показала Н.Н. Андреянова, так же не было единой точки зрения и относительно трактовки понятия «инородцы», и касательно их правового положения и классификации[346]. «Свод законов о состоянии людей в государстве» 1833 г. по различию прав состояния, установленных законом, выделил три группы: природных обывателей (городское и сельское население), инородцев (оседлых и неоседлых) и иностранцев. Первая группа разделялась на четыре «главные рода людей», именовавшихся также сословиями: 1) дворянство; 2) духовенство; 3) городские обыватели; 4) сельские обыватели[347]. Инородцы были исключены из этого числа, что разделило подданных империи, по сути, на две большие части по признаку «природности».
Идея четырех сословий, как известно, не отражает всего разнообразия реально существовавших социальных страт дореволюционной России. Г.Л. Фриз заметил, что «даже на уровне юридической терминологии государство не учреждало системы четырех сословий, – скорее оно учредило четыре юридических состояния, включавших в себя целый мир из многих различных сословий»[348].
Представляется, что инородцев корректнее рассматривать как особое юридическое состояние, в рамках которого на протяжении XIX в. сложилось несколько сословных и этно-сословных групп. На это обратил внимание еще известный российский правовед Н.М. Коркунов: «некоторые из инородцев разделяются по сословным группам», а «юридическое положение отдельных разрядов крайне различно». По его мнению, объединяет их то, что «особенности их положения обуславливаются принадлежностью к определенному племени. Поэтому можно только родиться инородцем, но нельзя им сделаться»[349].
Что означало инородческое управление, по Сперанскому? Это все разные формы косвенного управления руками местных элит и с использованием местных систем обычного (и мусульманского) права под контролем российских гражданских и военных чиновников, в число которых на протяжении XVIII–XIX в. частично инкорпорировались и инородческие элиты. Система инородческого управления сложилась в конце александровского и начале николаевского царствования. Но на практике она была введена в действие на российском Кавказе и в Туркестане уже в другую эпоху – вскоре после так называемых Великих реформ 1860-х годов. Именно к этому времени было завершено «умиротворение» Кавказского края и начато присоединение Туркестана, завершенное к началу 1880-х годов. Наверное, по причине того, что завоевания и создание режимов косвенного управления для инородцев так затянулось, при реализации инородческого проекта на восточных окраинах сменился сам язык, а вместе с ним отчасти и дискурс инородческой политики. Попытки организовать и реорганизовать управление на завоеванных территориях Кавказа и Средней Азии диктовались совершенно другой логикой, нежели Устав Сперанского. Эта логика основывалась на понятии единой гражданственности для всех подданных империи, унификации прав и обязанностей, системы управления, налогообложения и т. д.
В положении по управлению Кавказского края 1827 г. вместо категории инородцев речь идет о «туземном населении». То же правило остается в силе для кочевых и оседлых инородцев во «Временном положении об управлении Закаспийской области», завоеванной после «замирения» Кавказа Кавказской армией. Но
