Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

в «Положении об управлении Туркестанской областью» (версии 1892 г.) наряду с кочевыми и оседлыми туземцами упомянуты и инородцы[350]. При этом для народов Сибири и Дальнего Востока, а также казахов Степного края («степняки») термин туземец по-прежнему употреблялся не часто, хотя и был привнесен в законодательство[351]. Тем не менее понятие «туземец» входит не только в обиход законодательства, но и в неофициальный словарь российской администрации окраин. По крайней мере, авторы, писавшие об инородческом населении окраин империи во второй трети XIX в., обычно называют их туземцами. Например, Аполлон Руновский в дневнике о пребывании Шамиля в Калуге (1859–1862) ссылается на «обычаи кавказских туземцев». Для него признавшие власть империи «мирные горцы» – это «мирные туземцы», в свою очередь делящиеся на «горцев», «армян», «(горских) евреев[352]». В описании норм обычного права инородцев Кавказского края, изданном в Тифлисе в 1899 г., дается следующее определение «туземцев»: «Под именем туземцев в областях, губерниях и округах ведения военно-народного управления (вида инородческого косвенного управления. – В.Б.) подразумеваются собственно коренные жители данной области, губернии или округа, а в областях Карсской и бывшей Батумской и водворенные в оных переселенцы из Турции»[353]. В официальном и неофициальном языке русского Туркестана этого периода термин туземец также вытесняет инородца.

Сперанским в понятии «инородцы» была заложена идея постепенности перехода автохтонов к общему для российских подданных гражданскому состоянию. Разряды инородцев были определены как «открытые законодательные категории»[354]. В 60-е годы XIX в. от такой идеи постепенности отказались. С точки зрения крестьянской и иных либеральных реформ 1860-х годов, происходивших под знаменем равенства гражданских прав, понятие это стало звучать для продолжателей Сперанского слишком архаично. Под натиском пореформенной идеи гражданства с равенством прав и обязанностей граждан термин инородец уходит из официального и неофициального языка мусульманских окраин империи, уступая место туземцам, при этом в Сибири он продолжал широко использоваться как на официальном уровне, так и в неофициальной речи. Иное звучание он приобретает в среде националистических идеологов[355].

Не случайно в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. Даля, первое издание которого вышло в пореформенное время (1861–1868 гг.), понятие «туземный», а вместе с ним и «туземец, туземка», образуют отдельное словарное гнездо с общим значением «уроженец,, природный житель страны», а инородцы ограничены исключительно коренными народами Сибири и отнесены к одному из значений общего понятия «иной» и помещены как синонимы между его частными вариантами «иноплеменный» и «инославный» (иноверный)[356]. Нелишне напомнить, что одной из любимых идей националистической российской публицистики пореформенного времени было утверждение о том, что, в отличие от многих колониальных держав Запада, российская колонизация была направлена не на уничтожение и искоренение населения колонизуемых земель, а на его «природнение», превращение «чужих» в «своих»[357]. Если в изначальном юридическом понимании термин был нейтрален, то к концу XIX в. он приобрел обидный для его носителей оттенок и был распространен на всех без исключения нерусских подданных империи[358]. Тогда же российская (и отчасти инородческая) публицистика и ученые заговорили о необходимости избавиться от этого анахроничного термина в законодательстве империи. При этом споры об инородцах на рубеже веков велись практически исключительно на русском языке. Суммируя оппозиционные официальной версии мнения по инородческому вопросу, в 1910 г. известный этнограф и исследователь инородцев

Дальнего Востока Л. Штернберг, относясь по происхождению к западной группе инородцев (евреям), выразил мнение о сумбурности понятия и отсутствии его «практической пригодности» для имперского законодательства и политики на окраинах[359].

Терминологическая путаница позднего имперского времени отразилась и в попытках создания новых инородческих классификаций конца XIX столетия, например, известного географа и путешественника Семенова-Тян-Шанского или уже упомянутой статьи Якоби 1894 г. в Брокгаузе и Ефроне. Общий список инородцев империи из последней работы поражает несоразмерностью типов пограничного (или бывшего пограничного) населения, подразделенного на 13 категорий инородцев[360]. С одной стороны, в список вошли отдельные народы, отнесенные в ходе советских национальных реформ к национальным меньшинствам: чукчи, будущие ненцы (самоеды Архангельской губернии), калмыки и прочие. Некоторые из них еще не получили официального имени и назывались по закрепленной за ними территории, как будущие алеуты («инородцы Командорских островов»), ногайцы («инородцы, кочующие в пределах Ставропольской губернии»). С ними в списке соседствуют бывшие подданные упраздненных вассальных мусульманских ханств и владений вроде Внутренней орды (Букевского ханства) и ордынцев Закаспийской области. Наконец, в списке есть и конфессиональные группы – евреи как иудейские подданные империи, а также буддисты-калмыки. Все прочие инородцы разделены на несколько общерегиональных категорий: инородцы Сибири, кочевники Степного генерал-губернаторства (кочующие в областях Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Уральской и Тургайской); оседлое население русского Туркестана (дореволюционные сарты, позднее разделенные на узбеков, таджиков и другие народы советской Средней Азии); горские племена Кавказа.

Если приглядеться к списку 1894 г., видно, что выстроен он не по географическому принципу и не по хронологии присоединения к империи новых пограничных областей, а по степени интегрированности в имперские структуры управления и принципу гражданской эволюции от варварства к цивилизации. Внизу эволюционной лестницы российских инородцев имперский законодатель поставил наиболее «диких», по его мнению, и «несовершенно зависевших от России» чукчей (2) и дзюнгорцев (3), плативших империи ясак, торговавших с ее подданными и (к 1822 г.) периодически перемещавшихся за границы империи. В конце XIX в. к этой категории относили и инородцев на территориях Монголии и Китая, входивших в сферу влияния России. За ними следуют не имевшие постоянного места жительства «бродячие туземцы» Сибири и Дальнего Востока (1,4–5). Немного выше идут чуть «более развитые» для принятия российского гражданства кочевники (6–9). Лестницу инородческих типов венчают оседлые инородцы Туркестана, Закаспийской области и Кавказского края и, наконец, евреи (10–13). При оценке такого эволюционистского подхода нужно учитывать временный характер инородческих режимов управления на окраинах. Составители проектов по управлению туземцами и инородцами Кавказа, Степного края и Туркестана подчеркивали переходный характер туземного законодательства, например военно-народного управления, как средства подготовить постепенный переход новых туземных подданных страны к общим законам империи[361]. Подобная метаморфоза действительно случилась в Закавказье, где косвенное управление почти повсеместно было заменено на общегражданское губернское в 1840-1860-х годах, или среди оседлых инородцев

Волго-Уральского региона. Вместе с тем были и случаи обратного движения от цивилизации к дикости. Мятежи, вызванные введением в 1840 г. на юге Дагестана российских судов, вынудили распустить эти суды в 1848 г. и перейти к режиму косвенного управления под контролем российских военных[362].

Под влиянием этих дискуссий в конце XIX – начале XX в. понятие инородец возвращается в имперское законодательство уже в значении нерусских подданных России. Эта метаморфоза была вызвана поземельной и школьной реформами национализировавшейся империи.