Английская буржуазная революция - Владимир Михайлович Лавровский
Среди своих постоянных слушателей он указывает бакалейщика, слесаря, кузнецов, портных, седельщиков, стекольщиков и других ремесленников. Бедные, простые люди, никогда раньше не отличавшиеся внутренней религиозностью, проявляют жадный интерес к таким, казалось бы, абстрактным вещам, как «предопределение», «оправдание», «обращение» и т. д. Прослушав очередную проповедь, они долго не расходятся по домам, повторяют ее, ведут беседы, нередко споры по поводу услышанного. От другого проповедника — Юлиуса Герринга мы узнаем, что на его проповеди стекались люди из 20 окрестных деревень и местечек. Они приходили рано утром и не расходились до вечера. На проповеди Сэмюэля Клерка аудитория собиралась в радиусе 7 миль — стар и млад, мужчины и женщины, летом и зимой, — они целыми днями повторяли проповеди, пели псалмы.
Совершенно очевидно, что эта вдруг нахлынувшая разом и захватившая массы волна благочестия содержала нечто весьма близко касавшееся их жизни, задевавшее самые ее основы, если она была столь глубокой, столь всеобщей, столь напряженной.
Современные исследователи пуританизма больше не сомневаются в искренности и глубине охватившего массы религиозного энтузиазма, но только лишь марксистская концепция революции позволяет раскрыть его подлинное содержание и за внешней религиозностью увидеть социальное возмущение.
Это был энтузиазм людей, обретших пророков грядущего общественного переворота, к которому они давно стремились и который теперь провозвестили от имени господа бога.
Желая увлечь за собой толпы слушателей, пуританские проповедники меняют характер самой проповеди.
Ее содержание должно было отвечать на животрепещущие запросы народных низов, ее форма не должна была отталкивать простых людей внешней ученостью, ложной красивостью, книжной мудростью.
Проповедь кальвинистской доктрины велась в такой форме, что она была чем-то родным и близким народным массам, казалась им проповедью по вдохновению, живым словом откровения, которое мог испытать каждый из них.
Главным в этих проповедях была народная интерпретация учения о предопределении, ибо именно в этом учении содержалась огромная отрицающая феодальную действительность сила. В самом деле, вопиющему сословному неравенству людей феодального мира пуританизм противопоставлял абсолютное равенство людей перед богом.
В условиях стюартовской Англии в этой доктрине заключалось бесспорное революционное начало, ибо согласно ее учению все человеческие порядки, возвеличивающие одних и унижающие других, все привилегии, почести, титулы — одним словом, все, на чем был основан существующий строй, теряет какую бы то ни было религиозную санкцию, моральное оправдание: все оказывается установлением «греховного человека» и поэтому превращается в «козни сатаны», «в мишуру», «тлен» и «прах».
Однако догмат о «предвечном и конечном предопределении» в его ортодоксальной форме еще не содержал ответа на самый мучительный для пуританина вопрос: как может он обрести уверенность в «своем спасении»? как он должен жить, чтобы укрепить в себе эту уверенность?
А именно на этом вопросе и сосредоточил свое внимание пуританизм 20–30-х годов. Тем самым центр тяжести его вероучения был полностью перенесен на земную жизнь верующего. Интеллектуальная проблема веры превратилась в проблему этики и морали, теология — в общественную философию, пуританизм — в революционное, гуманитарное движение.
Подлинный историзм, присущий марксистско-ленинскому учению, требует от исследователя глубокого проникновения в этот фантастический и вместе с тем весьма реальный для современников революции мир образов и аллегорий пуританизма.
В самом деле, ничто не могло сделать стюартовский режим более омерзительным, более порочным в глазах человека из народа, ничто не могло его с большей безусловностью осудить на «конечную гибель», чем название «погрязший в грехах Вавилон». Ничто не могло более наглядно раскрыть роль прелатов английской церкви, чем название «слуг дьявола». И столь же очевидно, что ничто не могло с такой силой воздействовать на воображение масс, как представить стремления буржуазии к новым формам экономической и общественно-политической жизни в качестве «Нового Иерусалима».
Путь к нему идет через годы «странствий», «паломничества», духовного и физического, через годы испытаний, сомнений, временами отчаяния, мученичества и борьбы с противостоящими силами старого мира — «наваждением дьявола».
Так, в тяжелой душевной «войне христианина с дьяволом» «рождается» новый человек.
Из этой войны христианина только и может появиться «новый Иерусалим».
Множество проповедей рисует это «странствование» то в виде путешествия через пустыню, то в образе путника, пробирающегося через лесную глушь, то, наконец, в виде моряка, борющегося с морской стихией.
Возьмем для примера одну из проповедей Джона Даунейма, изданную под характерным заглавием «Война христианина». Его цель, как указывает автор, — утешить терзающихся сомнениями, «уверив их в избрании», и тем самым «ввести их в царство блаженства».
Душа человека — это путник в чужой стране, это паломник, это осажденный врагом город, это солдат, выступивший в поход. Для своего спасения она должна вести неустанную борьбу с искушениями плоти и окружающего мира.
Ей нельзя устать в борьбе, ибо это означает гибель ее свободы, возврат к духовному рабству.
Человек не может сразиться с греховным миром, пока он не поднимет внутреннюю войну (Civil war) в своей собственной душе.
«Легион желаний» постоянно готов открыть «ворота нашей души» дьяволу. Даже наши органы чувств — зрение, слух, осязание, вкус — подвергают нас постоянной осаде целых толп искушений. Мы живем в постоянной опасности погибнуть, поддавшись им. Наше спасение — в постоянной бдительности. Борьба за спасение души должна начаться внутри ее самой.
Дело даже не в том, чтобы избежать греха, а в том, чтобы, совершив его, ненавидеть грех, сразиться с ним, указав на «козни дьявола» внутри человека и на его «воплощение» во внешнем мире. Он призывал не отвращать свой лик от него: «Сатана теряет силу только тогда, когда ему смело смотрят в глаза».
«Идите вперед, — призывал проповедник, — и выкажите мужественное сердце и серьезное желание победить».
Для того, кто хоть сколько-нибудь знаком с английской действительностью 20–30-х годов XVII в., не может быть ни малейшего сомнения в революционном звучании подобного рода проповедей. Под флагом пуританского аскетизма выковывался характер борца и главное его качество — уменье сообразовать свои поступки с внутренними принципами, уменье подчинить свои стремления этической цели.
Наш предводитель — Христос, заключал проповедник, он признает в нас своих солдат и вознаградит нас за победу. Боязнь ран, пленения, смерти — признак духовной слабости. Сила духа побеждает слабость тела. Не желая выступить в поход, солдат теряет честь; он покрывает себя позором, когда, вступив в сражение, оставляет его затем или трусливо сдается врагу.
Что может быть более характерным для революционной пуританской проповеди, чем сравнение верующего с воином, а веры — с войной, враг же был у всех на устах.
Быть «святым» для пуританина означало не бегство от жизни, не уход от мира,
