Английская буржуазная революция - Владимир Михайлович Лавровский
Но было бы глубоким заблуждением считать пуританизм, овладевший народными низами и ставший идеологическим оружием социального возмущения, тем же «ортодоксальным кальвинизмом», каким рн был в период своего зарождения.
В действительности он был далек от него, как земля от неба. В лучшем случае можно лишь сказать, что в своей основе он был несомненным продуктом кальвинизма, но продуктом, столь отдаленным и со столь значительными посторонними примесями (главными среди которых были многочисленные проникавшие в Англию с континента мистические, сектантские учения), что он уже имел мало общего с доктриной, его пробудившей.
Будучи идеологией буржуазии, кальвинизм отражал всю противоречивость исторической роли этого класса в период буржуазной революции.
В самом деле, ставя всех людей в равное положение в основном вопросе «об избрании», кальвинизм безусловно отвергал сословность и исключительность феодального правопорядка. Но в то же время, усматривая в «светском призвании» очевидное проявление «благодати», он недвусмысленно указывал, кто в действительности является «избранным». Естественно, что ими оказывались лишь золотые мешки Сити.
Кальвинисты подчеркивали важность «индивидуального просветления» в акте «обращений» и вместе с тем отрицали за каждым «просветленным» свободу выражения открывшейся ему истины. С одной стороны, кальвинизм объявлял писание единственно достоверным источником истины и признавал за каждым способность собственными силами познать ее, с другой — подчинял верующего власти пресвитерий и консисторий.
Существо народной струи пуританизма в том и заключалось, что, обнаружив эту внутреннюю противоречивость кальвинизма, она разрешила ее в духе интересов народных масс.
Таким образом, то, чему учили народные проповедники пуританизма 20–30-х годов XVII в., было на деле весьма далеким от кальвинистской ортодоксии.
Чтобы в этом убедиться, достаточно привести некоторые, наиболее характерные примеры.
Согласно учению Кальвина «избранные» составляют лишь незначительную часть людей, большинство же из них, под которыми, несомненно, разумелись народные низы, «отвержены» и «прокляты», при этом «воля верующего» совершенно исключалась из акта «спасения». «Наша сила, наше знание, наши заслуги ничего не значат в деле спасения».
Но, оказавшись вынужденными апеллировать именно к этим низам, пуританские проповедники на время забыли наставления вероучителя. Вместо того чтобы сеять сомнения относительно «избрания» своих слушателей, они взяли на себя более благодарную задачу: сеять и укреплять в них уверенность в своем «спасении».
В конечном счете, учили они, дорога к спасению открыта для всех, кто желает по ней идти. Но таким образом центр тяжести вопроса «об избрании» был перенесен на землю и поставлен в зависимость от мыслей и поступков тех, кого он интересовал, другими словами, судьба верующего была вручена ему самому. Но тем самым делался значительный шаг навстречу арминианству с его учением о свободе воли верующего.
Этой модификации усвоенного массами догмата о предопределении весьма способствовало распространение протестантского учения «об оправдании верой», так как именно оно перенесло всю ответственность за свою судьбу на самого верующего.
Было и другое, не менее важное отклонение от кальвинизма.
Согласно кальвинистской ортодоксии человек не только не способен постичь основания «предопределения», но он также остается в полном неведении относительно своей судьбы. Он вечно терзаем «страхом и сомнениями», ему нужны постоянные «знамения» и «откровения», укрепляющие его дух.
Однако народное течение пуританизма давало на вопрос «об избрании» куда более определенный ответ.
Джон Престон в проповеди «Новое соглашение», изданной в 1629 г. и многократно переиздававшейся в последующие годы, поучал: чтобы спастись, достаточно, чтобы мы уверовали в свое спасение.
Спасение перестает быть загадкой для желающего спастись. И в этом заключается отход от ортодоксии кальвинизма.
Характерным свидетельством того, до чего упрощалась народными проповедниками вся проблема «избрания», может служить следующий отрывок из проповеди Томаса Дрейка:
«Может ли человек держать в своих руках огонь и не чувствовать его… может ли женщина бракосочетаться с мужем и не знать об этом… может ли человек обладать сокровищем и пребывать в неведении о нем, наконец, может ли он сомневаться в платье, в которое он одет».
Таким образом, в верующего вселялась уверенность, что каждый желающий спастись в силах спастись и, более того, он узнаёт об этом.
Наконец, ортодоксальные пуритане, считая себя «немногими избранными», не могли даже представить «спасение» вне церковной организации, возглавлявшейся «избранными и призванными». Они выступали против англиканской церкви не с целью ослабления церкви как таковой, а, наоборот, желая ее усилить при помощи дальнейшей реформации.
Одним словом, их конечным идеалом была церковь, объединяющая в своих пределах нацию, полновластная и всеобъемлющая церковь, в которой господствуют «избранные».
Однако народное течение пуританизма от этого первоначального идеала не оставило камня на камне.
Пуританские вероучители 20–30-х годов, с одной стороны, настаивали на том, что библия — единственный «незамутненный» человеческой «мудростью» источник истины, единственно «достоверное слово божье», с другой стороны, они снова и снова убеждали массу только что покинувших свои ткацкие станки и плуги слушателей, что простые люди обладают всеми способностями, чтобы самостоятельно понять истину, открытую в писании, и что главный инструмент в этом познании не разум, а сердце.
В 1639 г. проповедник Сэмюэль Хоу пишет памфлет под следующим красноречивым заглавием: «О достаточности духовного просветления, или трактат, стремящийся доказать, что человеческая наука бесполезна для духовного восприятия слова божия». Более того, Хоу провозглашает ученость помехой духа. В своем сердце верующий знает больше о Иисусе Христе, чем все доктора университетов. Ученые извратили священное писание, так как всегда лишь стремились доказать то, что им было угодно, а вовсе не заботились об открытии истины.
Совершенно очевидно, что распространение этих взглядов грозило основам всякой церковной организации, тем более церкви единой, всеобъемлющей и обладающей принудительной силой.
Ибо если каждый верующий может собственными силами постичь истину, то всякий ремесленник и пахарь становится толкователем писания, для него нет больше безапелляционных судей в делах веры; его должны убедить, но его нельзя принудить. В конечном счете все, что касается совести, становится лишь человеческим мнением и теряет божественную санкцию.
В этом, собственно, и заключалась подлинная сущность религиозного индепендентства, отвергавшего не только высший и принудительный авторитет пресвитеров, но и исключительность и нетерпимость конгрегационализма.
Легко представить, сколь «разрушительными» и кощунственными показались подобного рода воззрения «отцам» пуританизма. А между тем это были плоды их посева!
Если распространившийся в массах взгляд на веру, как на «внутреннее откровение», «духовное познание» бога в сердце верующего, в конечном счете как на столь непосредственное общение верующего с богом, что «воля божья» раскрывается каждому в отдельности, независимо и в форме, не оставляющей сомнений, — если этот взгляд был главной идеологической предпосылкой распространения сектантства, то питательной почвой для него служил рост социального недовольства в народных низах.
