Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов
По мысли российской администрации, реформа обычного права и общины на окраинах имели целью подготовить переход аборигенов к полному принятию российского гражданства и распространения на окраины законодательства империи. В этом отношении больше всего аналогий можно обнаружить в законопроектах, связанных с осуществлением в России крестьянской реформы. Видение имперскими законодателями российских инородцев удивительно напоминает их восприятие крестьян, освобожденных от крепостной зависимости в 1861 г. Недаром структура и даже названия управления крестьянами и туземцами поразительно сходны. Для обеих категорий населения империи создавались сходные уровни местной власти: родовая или сельская община и волость. Сам принцип их построения свидетельствует о едином подходе к организации местной власти на окраинах Российской империи и в русской деревне. Определенные параллели обнаруживают пореформенные народные суды и судебные учреждения в русской деревне. И те, и другие учитывали местный правовой обычай. Резюмируя такое положение, известный дореволюционный юрист Н.С. Таганцев отмечал, что «обычное право является правоисточником для судебной власти… для некоторых инородцев окраин и для сельского населения империи»[380]. Действие общероссийского законодательства было здесь ограничено. По Уложению о наказаниях 1845 г. инородцы были временно изъяты из-под действия общих уголовных законов (ст. 168) «по состоянию их нравов и образу жизни». На основании ст. 102 Общего положения о крестьянах волостные суды, а также волостные и сельские старосты при определении наказаний учитывали действие обычаев и в области уголовной юрисдикции этих судов. Реформы 1860-1880-х годов предусматривали меры по повышению гражданского правосознания как крестьян, так и инородцев.
В XX в. пореформенная община послужила основой советского и национального строительства. В обоих регионах произошла унификация системы власти и права на всех уровнях. При этом сохранилась и внутрирегиональная мозаика.
Успехи и провалы инородческих проектов на окраинах и в ядре империи
Джон Слокум выделяет целый раздел свой статьи описанию неудач инородческой политики в позднее имперское время. По его мнению, к началу XX в. русификаторская политика национализирующейся империи по отношению к инородцам потерпела крах[381]. Это сложный вопрос, связанный с источниками изучения инородческого вопроса. С одной стороны, имеется большая литература, посвященная критике инородческой политики как насильственной русификации нерусского населения империи. В нее входят материалы ревизий последней четверти XIX – начала XX в. Приезжавшие из Петербурга на окраины комиссии, будь то Туркестан, Сибирь или Кавказский край, неизменно находили множество случаев злоупотребления чиновниками властью, несоответствия анахроничных режимов косвенного управления общим нормам законов империи и современности, недовольства населения[382].
Кроме того, представлявшие инородцев депутаты Думы разных созывов постоянно упрекали администрацию окраин за проведение антинародной колонизаторской политики, заявляя о нежелании «туземного населения» подвергнуться русификации и жить в условиях колониального режима с косвенным управлением, под властью анахроничных первобытных обычаев и произволом русских военных[383]. Интересно, что представители инородческих элит, влившиеся в политизированную образованную часть российского общества, по существу разделяли ориенталистские и колониальные представления русских националистов о неразвитости и враждебности цивилизации инородческих окраин. По их мнению, партикуляристское инородческое законодательство способствовало консервации такой отсталости, тормозя социальный прогресс и цивилизацию туземцев. В частности, такой точки зрения о российских туземцах-мусульманах Крыма, Кавказа, Поволжья и Туркестана держался виднейший представитель обновленческого движения джадидов Исмаил-бей Гаспринский[384].
Все это, несомненно, доводы в пользу «пробуксовки» поздней имперской инородческой политики, если использовать выражение Слокума. С другой стороны, не следует принимать на веру мнения ревизоров и жалобы инородческих депутатов. Выводы комиссий из центра во многом зависели от борьбы разных фракций имперской бюрократии. Они выражали скорее точку зрения одной из них, чем непредвзятое мнение, вынесенное из объективного анализа реальной обстановки на местах. Старые и опытные колониальные чиновники нередко критиковали такие комиссии, например, направленную в 1882–1883 гг. в русский Туркестан комиссию под руководством тайного советника Ф.К. Гирса, обвиняя их в «легковесности»[385]. Члены комиссий, да и инородческие депутаты Думы были мало знакомы с жизнью инородческой глубинки, которую любили описывать в патетических тонах. Последние были в большинстве своем юристами и публицистами, давно проживавшими в столице и практически не сталкивавшимися с действием инородческого законодательства.
Услышать мнение об инородческой политике самих туземцев-инородцев, чтобы проверить подобную критику, не так-то просто. Вместе с тем имеются косвенные доказательства того, что в большинстве случаев на Кавказе и в Туркестане они постепенно свыклись с режимами туземного управления. Об этом говорит сохранившаяся документация туземных сходов судов в Дагестане и Туркестане[386]. На основе модернизации местного адата и шариатского права здесь удалось создать относительно гибкую судебно-административную машину, которая почти полвека после завершения реформ справлялась с решением большинства конфликтов в уголовной и поземельной сферах. Благодаря ее деятельности туземцы-мусульмане обрели на некоторое время внутреннюю стабильность и безопасность, что привело к росту населения и благосостояния отдельных инородческих окраин после затяжных войн и завоеваний.
Если говорить о Сибири, то к концу XIX в. у местных инородцев сложились основные элементы сословной самоидентификации, обусловленные фактором категоризации этого населения государством, особым порядком управления и суда, землепользования, освобождением от воинской повинности и отношением к ясаку в прошлом и настоящем. Эти маркеры в той или иной степени отличали инородцев всех разрядов от близких им по статусу государственных крестьян. Осознание ими специфики своего социально-правового состояния ярко проявилось при проведении в конце XIX – начале XX вв. серии реформ, направленных на ликвидацию особенностей административно-правового и экономического положения этой части сибирского социума[387]. Последствия этих изменений вызывали негативную реакцию у основной массы индигенного населения. Оно стремилось сохранить свой образ жизни, «инородческий» и «ясачный статус», обеспечивающий ряд льгот и особые права в сфере землепользования. Подавляющая часть инородцев
Севера Западной Сибири при этом, как правило, не проявляла особого стремления к участию в формирующихся институтах гражданского представительства. Этническая элита, терявшая авторитетность своих позиций в системе низового управления, не шла дальше формулировки тезисов о сохранении природных прав и преимуществ, полученных родовитыми предками. Напротив, в Южной и Восточной Сибири исследователями отмечена быстрая политизация индивидуального и общественного сознания туземного населения, активного откликнувшегося на выборы в Государственную Думу и связывавшего с ней надежды на изменение к лучшему своего положения.
Реабилитация инородцев в советских туземцах и коренных народах
Джон Слокум не без оснований завершил свой блестящий обзор имперской одиссеи инородческого дискурса с гибелью самой империи в 1917 г. Правильно ли это? Несомненно,
