Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов
Российские корни и зарубежные параллели инородческого вопроса
Российская политика по отношению к автохтонным (туземным) народам не представляла собой чего-то уникального и неповторимого. Аналоги ей можно найти в других великих колониальных державах Европы XIX в. Не говоря про переводы с французского, многие творцы инородческого законодательства вдохновлялись примерами французских законодателей и публицистов, писавших о колониях великих держав. Как известно, сам Сперанский создавал свой проект под немалым влиянием работы об испанской Америке французского дипломата и публициста аббата Прадта, объяснявшего отсталость колоний испанской Америки неуместным перенесением на их почву европейских установлений, совершенно не подходивших, по его мнению, для местных «дикарей»[365]. Слокум ошибается, находя французский эквивалент понятию инородцы в слове allogenes. Это понятие действительно встречается во французском названии «Лиги инородческих народов России», основанной в 1916 г. литовским националистом Юозасом Габрисом в эмиграции, в Швейцарии, в 1916 г. Но в этом случае мы имеем дело с переводом с русского на французский язык. Связь с зарубежной инородческой политикой можно прощупать через туземцев (франц. indigenes, англ, indigenous, natives), с управлениями которыми был связан целый ряд режимов на фронтире колониальных режимов Англии и Франции. Рассмотреть все аналоги инородческих режимов Российской империи за рубежом на страницах одной работы не представляется возможным. Поэтому, оставив в стороне британскую Индию, Канаду, русскую, а затем американскую Аляску и многие другие любопытные примеры, посмотрим на параллели инородческого управления с французским Алжиром второй трети XIX в.
Система, подобная российскому варианту военно-народного управления для кочевых инородцев и оседлых туземцев Кавказского края и закаспийской области Туркестана, вводилась французами в Алжире. Она проводилась в рамках «туземной» или «арабской политики». Присоединение Алжира к Франции, как Кавказа и Туркестана к России, было совершено руками военных. Они же первоначально управляли обоими регионами. Поэтому в обоих случаях режимы косвенного управления туземцами разрабатывались военными властями и проводились в жизнь военными. Последние нередко обладали в пограничье неограниченной властью, что вызывало сильные расхождения между законодательными нормами инородческой и туземной политики и ее местным колониальным воплощением. На Кавказе надолго сохранилась память о деяниях «проконсула Кавказа» Ермолова. При этом довольно большими полномочиями обладали и начальники флангов и даже участков Кавказской линии – прикрывавшей южные рубежи империи укрепленной цепи крепостей и казачьих станиц, которая в эту эпоху постепенно перерезала весь регион по крупным рекам и Главному Кавказскому хребту. Нередко они представляли на местах высшее начальство империи. Похожее положение сложилось в Алжире 1830–1845 гг., когда на всех оккупированных территориях был установлен военный режим. Как вспоминал Пейн, военный начальник в Бу-Саада, «я чувствовал себя едва не королем и обладал неограниченной свободой рук. Великие племена всадников Ходны, эти кочевники Улед Наиль, не знали другого начальника кроме меня и не слушались никого другого»[366].
Истоки анализируемой системы управления нужно искать в Османской империи и зависимых от нее мусульманских государствах XVI–XVIII вв. В частности, после завоевания Магриба полицейские и судебные функции по управлению завоеванными землями турки передали части местного населения. В таком случае они не меняли ни системы управления, ни суда, ни обычного права местного берберского и арабского населения. На государственную службу принимались целые племена. Они образовывали освобожденную от податей «туземную» армию и полицию (махзен), в обязанности которой входил сбор налогов со всех прочих сельских общин и племен, отправление правосудия и подавление возмущений против османского владычества[367]. В первой половине XIX в. англичане ввели подобную систему управления в некоторых индийских княжествах, оказавшихся под английским протекторатом. На первых порах сходная «туземная администрация» сохранялась во французском Алжире. Похоже, что и русские военные, впервые применившие военно-народное управление на Кавказе, переняли ее у турок, как англичане и французы. Однако по мере завоевания и колонизации мусульманских регионов Востока европейцы все больше реформировали османскую систему косвенного управления. Внешне ее институты как будто оставались прежними. Но постепенно организация туземного суда и власти неузнаваемо изменилась под влиянием новой, колониальной идеологии.
После завершения завоевания и Алжир, и Кавказ были разделены на территории, находившиеся под военным и гражданским управлением. Введение в Алжире первых гражданских территорий, управлявшихся по законам метрополии, было начато по королевскому ордонансу 18 апреля 1845 г. Основной частью страны, населенной туземцами-мусульманами, в 1830-60-е гг. управляли военные. Здесь действовало косвенное управление. Власть, суд и сбор налогов были сосредоточены в руках местных владельцев, действовавших под контролем российских офицеров. В 1845 г. Алжир разделили на три провинции – Алжир, Оран и Константина. Каждой управлял французский дивизионный генерал. Провинции состояли из военных подразделений (subdivisions militaires), а последние – из кругов [палаток] (cercles) кочевого и полуоседлого «туземного населения». На Кавказе, точнее в Закавказье, подобное деление было введено раньше. Перешедшие под русский протекторат царства и княжества Грузии и мелкие ханства иранского Азербайджана еще в первой трети столетия были поставлены под власть российских гражданских чиновников. В 1846–1847 гг. в более «цивилизованном», по мысли имперских законодателей, Закавказье была введена общеимперская губернская администрация. Система управления обеими колониями являлась довольно мозаичной, но в Кавказском крае она была сложнее, что оказалось связано с более пестрым конфессиональным и этносоциальным составом населения.
Как и в Кавказском крае Российской империи в 30-70-е годы XIX в., в Алжире шла борьба между сторонниками противоположных способов решения «туземного вопроса». Европейские колонисты, обосновавшиеся на плодородных равнинах на побережье, предлагали согнать алжирских мусульман с их земель, т. е. осуществить план, подобный тому, что был проведен в 60-е годы XIX в. на Северо-Западном Кавказе генералом Н.И. Евдокимовым, командующим войсками Кубанской области. Военные предлагали разделить территорию Алжира на «гражданские» и «военные» территории и сохранить за туземцами их земли и обычаи на «военных» землях, куда доступ колонистам был бы запрещен. Похожий проект был осуществлен в дореволюционном Дагестане. Наконец, гражданские власти предлагали уничтожить право и суд туземцев, которые должны быть ассимилированы французами[368]. Колонистов и гражданских чиновников преследовал страх перед «туземной» мусульманской угрозой, подобный тому, что чувствовался у ряда русских чиновников в Туркестане и на Кавказе. Довольно ярко и откровенно его выразил Жером Бонапарт, возглавлявший в 1858–1860 гг. французское министерство Алжира и колоний. «Нам противостоит, – писал он, – вооруженная и живучая нация, пыл которой следует умерить при помощи ассимиляции». Министр не скрывал, что ставит перед собой цель «расчленения и растворения арабского народа (т. е. алжирских туземцев-мусульман. – В.Б., А.К.) (la dislocation du peuple arabe et
