Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
На этот счет существуют три конкурирующих гипотезы, хотя и далеко не равноценных. Согласно первой и главной из них, др.-русск. сорокъ является заимствованием из среднегреческого языка и восходит к греч. τεσσαράκοντα «сорок», вернее — к средневековому варианту этого слова ср.-греч. σαράκοντα, откуда нов.-греч. σαράντα. Вторая связывает его с др.-сканд. serkr «рубаха», «200 шкур». Третья реконструирует др.-русск. *съркъ и сопоставляет его с тур. kirk «сорок», считая возможным заимствование из тюркских языков (Фасмер, 3, с. 722-723, ст. «сорок»; здесь и основная литература). Ни скандинавскую, ни тюркскую этимологии нельзя признать серьезно обоснованными. Даже если допустить, что заимствование гипотетического тюрк. *kirk или подобного сопровождалось диссимиляцией k→s на восточнославянской почве (что само по себе проблематично, вероятнее было бы др.-русск. **чьркъ), все равно в итоге ожидалось бы нечто вроде др.-русск. **сьркъ, а не постулируемое **съркъ, что дало бы после падения редуцированных **серк/серек, но никак не сорок. Кроме того, сама форма со вторым полногласием сорок←**съркъ заставляла бы относить заимствование к севернорусским диалектам (ДРГ, с. 147-152 [В. В. Иванов]), а это плохо сочетается с его предполагаемым тюркским источником, отражение которого естественнее было бы искать в говорах Южной Руси. Др.-сканд. serkr вряд ли могло быть заимствовано в древнерусский в значении «рубаха, кафтан»: во-первых, это место уже было занято исконно славянским *sarka → др.-русск. *сорока, сорочька, имеющим общие корни с герм. *sark- → др.-сканд. serkr; во-вторых (говорим об этом как курьезе, чего, как и многого другого, не понял автор торопливой, хотя и пространной рецензии на нашу предыдущую работу на данную тему: Кистерев, 1997, с. 218 [мнение самого С. Н. Кистерева о происхождении термина сорокъ от др.-русск. соро(чь)ка этимологически и морфологически невероятно]), тогда пришлось бы, сверх всего прочего, предполагать, что кафтан, на который в Скандинавии уходило 200 шкурок, на Руси умудрялись шить из 40. Если же заимствование совершилось во вторичном значении «200 шкурок», то становится тем более непонятным, как на Руси оно эволюционировало в «40 шкурок».
Еще более, чем эти конкретные соображения, важно то, что и тюркская, и скандинавская этимологии отрывают др.-русск. сорокъ, сорочькъ от явно родственного им др.-русск. сорокоустъ «поминальная служба в течение сорока дней», которое имеет — на этот раз совершенно бесспорную! — греческую этимологию: от ср.-греч. σαρακοστή←τεσσαρακοστή «сорокодневный пост» (Фасмер, 3, с. 724, ст. «сорокоуст»). Ее семантическая безупречность подчеркивается тем, что это слово в варианте сорокоустия засвидетельствовано в древнерусских текстах также и в значении «Великий пост, Четыредесятница» (Срезневский, 3, стб. 465, ст. «сорокоустия»). Крайне трудно и даже невозможно представить себе, чтобы др.-русск. сорокъ и сорокоустъ при их семантическом тождестве имели совершенно разные корни. Надо признать, что уникальное древнерусское слово все-таки было заимствовано из среднегреческого, т. е. греческого языка византийского периода. Мотивами, по которым противники этой гипотезы отклоняли ее, служили два соображения: неясность причин заимствования и раннее, уже в IX в., выпадение -ко- в ср.-греч. σαράκοντα. Оба эти сомнения легко развеиваются, если учесть, что византийская литра была первоначальным древнерусским сорочком.
Нет нужды доказывать, что меха были важнейшей составляющей древнерусского экспорта, в том числе — а быть может, главным образом — в Византию. Продавая их крупными партиями на константинопольском или каком-либо ином византийском рынке за греческое серебро, древнерусский купец отдавал за каждую литру серебра четыре десятка куниц и, думается, неоднократно имел случай слышать от своего греческого контрагента слово σαράκοντα «сорок» или σαρακοστή «сороковая часть». Не было бы ничего удивительного, если бы это греческое числительное попало сначала в лексикон древнерусских купцов в значении единицы исчисления куньих мехов (со временем — мехов вообще), а затем стало общим достоянием древнерусского языка в значении абстрактного числа «сорок». Не исключаем, что первоначальная, в IX–X вв., форма этого термина несколько отличалась от фиксируемой письменными источниками формы сорокъ, будучи более близкой к оригиналу (скажем, *сорокотъ → *сорокутъ), но впоследствии, в ходе христианизации и связанного с ней усиленного проникновения в древнерусский язык греческой церковной лексики, подверглась усечению под влиянием ложной этимологизации явно родственного др.-русск. сорокоустъ, которое было истолковано как сложное слово со вторым компонентом др.-русск. уста. Что касается якобы слишком раннего появления в среднегреческом синкопированной формы без -ко-, то этот факт никоим образом не препятствует греческой этимологии, а только дает основание для датировки заимствования именно IX в., что вполне согласуется с предложенной нами гипотезой и исторической реальностью: как раз на IX в. и должно было прийтись начало регулярных торговых контактов между Русью и Византией.
Отсюда следуют два важных вывода. Первый: счет сороками не являлся каким-то архаическим (восточно)славянским счетом, а родился из специфического совпадения стоимости 40 куньих шкурок со стоимостью литры серебра. Это совпадение было, разумеется, «запрограммировано» приравниванием фунта серебра к 50 куницам, так как теоретическое соотношение между литрой и фунтом составляло 4:5. Второй вывод состоит в том, что счет на сорочки оказывается практически столь же древним, как и гривенный счет; он возникает в IX в. и существует параллельно с этим последним. Поскольку счет на сорочки был вписан в систему литры, на юге Руси, благодаря ее особым связям с Византией, этому счету было обеспечено даже практическое преимущество перед счетом на гривны «Русской Правды», а возраставший недостаток здесь монетного серебра в XI в. привел к тому, что счет сорочками вытеснил гривенный счет, который продолжал по традиции употребляться только при исчислении судебных штрафов по «Русской Правде». С XII в., как мы еще убедимся, сорочек вытесняет гривну «Русской Правды» уже по всей Руси.
Мы помним, что тезис об особой южнорусской денежно-весовой системе на основе литры является частью теории В. Л. Янина. Поэтому необходимо подчеркнуть его принципиальное отличие от нашего построения. По мнению В. Л. Янина, отказ во второй половине X в. от первоначальной гривны ок. 68 г привел к формированию на севере и юге Руси двух параллельных денежно-весовых систем, первая из которых была производной от Карлова фунта, а вторая — от византийской литры; при этом и та, и другая системы сохранили структуру первоначальной гривны, делившейся на 20 ногат, 25 кун и 50 резан. С резаной в южнорусской системе (81,86:50=1,637 г)
