Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов
Более того, в первом томе «Истории философии» Коплстон рассматривает философию как «человеческий поиск Истины посредством дискурсивного разума» (1946, 6)[778]. Но ко времени прочтения своих гиффордских лекций Коплстон распространяет термин «философ» даже на отдельных лиц, которые «взывают не к какому-либо формальному аргументу, а единственно к интуитивному и мистическому опыту» (1982, 38)[779].
Следы прежнего Коплстона в новообращенном Коплстоне
Вышеизложенные соображения можно рассматривать как очевидное доказательство того, что понимание Коплстоном сущности философии претерпело значительные изменения в продолжение всей его творческой деятельности. Но более важным и интересным является то, что даже в поздний период коплстоновоской биографии можно заметить следы первоначального его понимания природы философии, которая лишает его поздние воззрения определенной связности. В названии своей более поздней работы «Об истории философии» (не путать с его многотомной «Историей философии») Коплстон говорит применительно к Японии:
«Сложность обусловлена тем, что японское мышление было до введения западной философии. Поскольку легко может сложиться впечатление, что существует противостояние ряду утверждений, которые выражают конфуцианские или буддийские учения, пришедшие из Китая, и что эти утверждения не обоснованы никакими распознаваемыми и устоявшимися доводами… Западный человек может таким образом прийти к выводу, что в Японии философии было очень мало, если она вообще была; он может также почувствовать, что любое обвинение Запада в предрассудках не обосновано, поскольку то, что он ищет, является не точной копией западной философии, а свидетельством логической структуры и убедительного довода, что мы можем найти в классических индийских философских системах» (1979, 9-10).
Но даже в случае с упомянутыми классическими индийскими философскими системами Коплстон поясняет: «Профессор Фун Ю Лань утверждает, что между философией и религией должно быть проведено различие… Точка зрения Фун Ю Ланя, я полагаю, довольно разумна… Если… принять его допущение, и если последнее понимать как имплицитно утверждающее, что религиозно-ориентированное мышление в реальности не является философией, то огромная часть индийской мысли должна быть исключена из истории индийской философии» (1979,5–6).[780]
Коплстон допускает, что современная философия, вероятно, не была впечатлена учениями Упанишад до тех пор, пока апология данных учений была основана на индуистских сакральных текстах. Скорее, современную философию интересуют независимые доказательства учений Упанишад (1892, 75). Даже при условии того, что «критерии традиционности» в индуизме имеют слишком неопределенный характер, попытки «разработать его метафизические значения в систематическом виде» могут быть определены как «теология» только во «вводящем в заблуждение» смысле (1982,94)[781].
И хотя поздний Коплтон полагает, что внутри религии, к примеру, в буддизме, могут быть философские учения (1982, 56), он допускает, что учителя в дзен-буддизме скорее рассматриваются соответственно как «духовные учителя», а не философы (1892, 58). Очевидно, что Коплстона впечатлил тот факт, что большая часть буддийских рассуждений – даже весьма аргументированных – более подчинены сотериологическим целям, нежели соответствием теории объективной реальности (1982, 56)[782]. «Возможно, временное освобождение от рассудка и дискурсивного мышления имеет благотворный терапевтический эффект. Но даже если так, освобождение не имеет необходимой связи с метафизическими теориями…» (1982, 63-4).[783] «Тот факт, что некоторые люди страстно стремятся достичь трансцендентной реальности, вовсе не доказывает того, что таковая реальность действительно существует, хотя, безусловно, это может говорить что-то о самих этих людях. К примеру, Бертран Рассел настаивал на том, что человеческие желания и эмоции не обязательно ведут к природе реальности. Тот факт, что человек, попавший в пустыню, хочет воды, вовсе не говорит о том, что вода у него должна быть» (1982, 192-3)[784].
Во всяком случае, если никчемность рационально аргументированных доводов в поддержку мистических или интуитивных принципов фанатично отстаивается, то единственной альтернативой для доводов в защиту этих принципов будет «ничем не нарушаемое молчание» (1982, 38-9)[785].
В заключении 17-й главы «Философии и культуры» можно увидеть размышления Коплстона относительно того, как «в книге о ранней китайской философии профессор Дональд Мунро (Мичиганский университет) обращает внимание на тот факт, что «то, что китайские мыслители считали важным, было обусловлено их поведенческими значениями или верой. В то время как, в целом говоря, европейские философы были заняты рассмотрением истинности или ложности утверждений и доказательством их истинности или ложности, китайские мыслители демонстрировали “прискорбное невнимание к логической обоснованности того или иного философского принципа”…» (1980, 139-40). «Китайцы были больше озабочены поведением и практическим потенциалом теории» (1980, 25, см. ссылку 35). «Требование того, чтобы все философы принимали и пытались доказать некую социально-политическую программу, является, если оно успешно применяется, разрушительным для оригинальной философской мысли» (1980, 118)[786].
Поздний Коплстон продолжает, даже «период…, в котором жили наиболее известные китайские мыслители… был главным образом иллюстративным, идеи выражались скорее в анекдотах и притчах, нежели абстрактным образом[787]. Более того, даже когда идеи выражались абстрактно, аргументы в их защиту обращали на себя внимание скорее благодаря своему отсутствию» (1980, 41)[788]. Поэтому профессор Фун Ю Лань, признавая недостаток серьезного исследования и развития логики в Китае, призывал обратиться к западному логическому анализу как к средству реинтерпретации и обогащения китайской мысли» (1980,41).
Заключение
Несомненно, существуют апологеты Востока, которые полны уважения к труду Коплстона, но возражают против упущения им в «Истории философии» восточных философских учений. В конечном счете «обращение» Коплстона и признание им того факта, что на Востоке есть философия, не очень трогательно. Нельзя сказать, что это по-настоящему было принято. И поныне существуют слишком многочисленные отголоски его ранних теорий, хотя его взгляды поменялись. И это вопреки тому напряжению, которое существует между этими двумя взглядами.
Довольно сложно представить объяснение коплстоновскому обращению, если только не допустить, что он, возможно,
пытаясь избежать обвинений в европоцентризме, несколько смягчил требования, в соответствии с которыми на Западе понималась философия. Таким образом, признавая существование философии на Востоке, Коплстон достиг бы достаточно космополитичных результатов. Очевидно, что Коплстон обладал энергией для исследования и написания своих работ. Довольно легко представить себе его на закате жизни, не довольствующегося почиванием на лаврах, а проявляющего благосклонный интерес к смягчению всех жалоб и недовольств, которые проявляли защитники Востока в отношении его труда. Заметное изменение его отношения к восточной философии наряду с его трудами может быть истолковано как миротворческое или даже покровительственное, но несколько запоздалое размышление.
