Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

преимущественное право провала опасного заговора, в котором Запад, доминирующий в политическом отношении, должен противостоять напуганному Востоку. Аналогичным образом ответная реакция многих мусульман – общий гнев, направленный на «западный» культурный империализм, – только способствует политизации глобальных событий, описываемых в антизападных понятиях. Саид[797] сокрушался по поводу того, что его собственное произведение было воспринято некоторыми читателями как «методическая защита ислама и арабов», за которой стоит поддержка исламизма и фундаментализма. По сути, всем нам стоит сокрушаться по поводу того, что та бинарность, которую он намеревался делигимитизировать, все еще вызывает полемическую реакцию общественности и занимает много места в научных дискуссиях.

Полагаю, что нам необходимо обращать меньше внимания на продолжающееся постмодернистское столкновение политических идеологий. Если мы не можем отказаться от призрака прошлого ориентализма, то, по крайней мере, мы можем перестать ассоциировать собственные гуманитарные науки с такими тревожными видениями. Целое поколение практически выросло, не сомневаясь в полемичности тезиса Саида о том, что ученые, исследующие Ближний Восток и ислам, до сих пор исходят из представлений о более совершенном Западе и неполноценном Востоке. В данной статье мне хотелось бы сосредоточиться на использовании Саидом бинарной оппозиции «Восток – Запад» как объекта критики и как риторического приема нападения. Свой анализ я начну с критики саидовского переопределения ориентализма, начиная с исходного смысла, существующего в академической области, изучающей языки и литературу так называемого Востока, и заканчивая всеобъемлющим и пагубным дискурсом, включающим подстрекательные и воображаемые тексты, созданные вокруг мифа о Востоке. Имеет ли этот «ориенталистский тезис», принимаемый многими исследователями культуры, литературы и постколониальных исследований уже как канонический, какое-либо историческое подтверждение? Может ли он быть применен ко всем трудам, учитывать все отношения и устремления ученых прошлого и современности? Разве мы, по существу, не подтверждаем эту бинарность, отказываясь от размышления над тем, что стоит за ней? Я не так наивен, чтобы полагать, что ущерб, наносимый оппортунистским противопоставлением Запада и Востока, может быть легко компенсирован, тем не менее я также не сомневаюсь в возможности уничтожения предвзятости и дезинформации посредством использования различных научных критических методов.

Ориенталистский тезис гласит:

«Читателю станет ясно (и я постараюсь прояснить это по мере дальнейшего чтения), что под ориентализмом я имею в виду несколько вещей, причем все они, по моему мнению, взаимосвязаны»[798].

Несмотря на то, что Эдвард Саид не первый бросает вызов антиисламским и антиарабским высказываниям европейских и американских ученых, можно утверждать, что приведенная выше цитата, в которой определяется ориентализм, фактически является его собственным изобретением. В качестве научной гипотезы ориентализм весьма узко и ограниченно рассматривался как принятая в классической ориенталистике (востоковедении) традиция «техники идентификации, редактирования и интерпретации текстов» в формулировке Альберта Хурани[799], если принимать во внимание этот филологический гибрид, обозначающий семитские и восточные языки. Изучение языков, таких как арабский, на котором написан Коран, имеет в средневековом христианском мире довольно-таки долгую, хотя и несколько спорадическую историю. Формулировка термина «ориентализм» была предложена только в конце XVII столетия, в работе Бартоломео д’Эрбелота “Bibliotheque Orientale”. К середине XIX столетия термин «ориентализм» уже повсеместно использовался в научной сфере для характеристики не только того, кто знал восточный язык, но также и того, кто знал его достаточно хорошо, чтобы не просто переводить, но и комментировать реалии чужой культуры. Гюстав Дюга, характеризуя Гийома Постеля как первого французского ориенталиста (1868, v.l, XVIII, note 1), рассуждает довольно типично: «Когда я говорю “первый французский ориенталист”, я подразумеваю первого ученого, который изучил несколько языков и который обладает способностью сравнивать и синтезировать». Число изученных языков служило отличительным признаком ориенталиста. К примеру, Бернар Дорн, помимо немецкого, русского, английского и французского, читал на иврите, сирийском, арабском, эфиопском, санскрите, пахлави и некоторых персидских, афганских и тюрских диалектах[800]. В формулировке Саида тот, кто знает египетскую иероглифику, может называться ориенталистом наряду с тем, кто знает арабский или санскрит[801].

Размышляя об образовании в 1950-х годах, Джейкоб Ласснер[802] определяет сущность ориентализма в период, предшествующий Саиду, следующим образом:

«Их обучение все еще сильно зависит от XIX столетия, моделей, демонстрирующих позитивистский подход, сильный акцент на филологии, обращение к оригинальным источникам, и широкое знакомство с несколькими различными культурами, охватывающее древнюю, средневековую и в некоторых случаях даже современную ближневосточную культуру. Внимание было сосредоточено на мире высокой литературы, определяемой как «высокая культура».

Коротко говоря, профессиональные ориенталисты учились участвовать в том, что было определено литературным критиком М. Арнольдом, которого Саид выделял как «лучшего из лучших», как вид подслащенной культуры, противостоящей анархии иррациональной неграмотности[803]. Небольшое число лингвистов и историков до сих пор следуют этой программе, хотя отсутствие ученых и специалистов, обладающих навыками определенных языков, долгое время было предметом некоторых суждений[804]. В 1973 г. на столетней годовщине Первого Международного конгресса востоковедов ученые, идентифицируемые как востоковеды, встретились в Париже и проголосовали за отказ от этого «термина-ярлыка».

Саид расширил смысл и значение ориентализма и вывел его за рамки филологии и иных специальных дисциплин. В самом начале своего произведения Саид[805] упоминает три рабочих определения ориентализма. Первое, наиболее общепринятое, имеет научный вид: «любой, кто изучает, пишет о Востоке или исследует Восток – и это относится к антропологии, социологии, истории, филологии, – является востоковедом, а то, что он/она делает, и есть ориентализм». Суть заключается в том, что ориентализм – это то, что делают востоковеды, и что бы они ни делали, будет ориентализмом. Подобное определение, тавтологичное по своей сути, дает безграничные возможности лавирования между широким разнообразием текстов, которые ранее никогда не могли бы быть объединены в одну группу. Так, арабист, к примеру, Эдвард У. Лейн, может быть сопоставлен с Гюставом Флобером. Новой была и идея того, что антропологи и социологи, которые даже не видели восточных текстов, по сути, делали то же самое, что и те, кто работал непосредственно с этими текстами. В дальнейшем ориентализм практически проникает во все уголки науки и живет «его теориями и положениями о Востоке и восточном». Таким образом, любая плохая книга на полке может испортить всю библиотеку.

Второе определение ориентализма, предложенное Саидом, является, по сути, простым сведением ориентализма к «онтологическому и эпистемологическому различию между “Востоком” и (в большинстве случаев) Западом». Эпистемологическое измерение самоочевидно; подобное разделение широко использовалось в течение столетий как воображаемый культурный рисунок в географическом пространстве. Саид использует эту захватывающую лингвистическую метафору; как можно представить себе восток без запада, взлет без падения, себя без другого? Это, по-видимому, семиотическое и все еще семантическое рациональное обоснование искажено историческим контекстом. С европейской